Фогт подтвердил мне,
что два дня тому назад Эмма показывала письмо мужа, в котором он говорит,
что пошлет мне страшное письмо, что он сбросит меня с высоты, на которую
меня поставила Natalie, что он покроет нас "позором, хотя бы для этого
надобно было пройти через трупы детей и посадить нас всех и самого себя на
скамью подсудимых в уголовном суде".
Наконец, он писал своей жене (и она все это показывала Фогту, Шарль
Эдмонду и Орсини!): "Ты одна чиста и невинна, ты должна бы была явиться
ангелом карающим", то есть, стало быть, перерезать нас.
Были люди, говорившие, что он сошел с ума от любви, от разрыва со мной,
от униженного самолюбия - это вздор. Человек этот не сделал ни одного
поступка опасного или неосторожного, сумасшествие было только, на словах, он
выходил из себя литературно. Самолюбие его было уязвлено, молчание для него
было тягостнее" всякого скандала, возвратившаяся тишина нашей жизни не
давала ему покоя. Мещанин, как Орас Ж. Санда, он болтал в отомщенье женщине,
которую любил, и (509) человеку, которого называл братом и отцом, и -
мещанин-немец, он грозился мелодраматическими фразами, сочиненными на
псевдошиллеровский лад.
В то время, когда он писал свое письмо ко мне и ряд сумасшедших писем к
своей жене, в то самое время он жил на содержании у старой, покинутой
любовницы Людовика-Наполеона, разгульной женщины, известной всему Цюриху, с
ней проводил дни и ночи, на ее счет роскошничал, ездил с нею в ее экипаже,
кутил в больших отелях... нет, это не сумасшествие.
- Что вы намерены делать? - спросил меня, наконец, Энгельсон.
- Ехать и убить его, как собаку. Что он величайший трус, это вы знаете
и все знают... шансы все с моей стороны.
- Да как же вам ехать?..
- В этом-то все и дело. Напишите ему покаместь, что Не ему у меня
требовать удовлетворения, а мне его наказывать, что я сам выберу средства и
время его наказать, что для этого не оставлю больной женщины, а на его
грубости плюю.
В том же смысле я писал Сазонову и спрашивал, хочет ли он в этом деле
мне помочь. Энгельсон, Сазонов и Фогт приняли с горячностью мое предложение.
Письмо мое было большой ошибкой и дало ему повод сказать впоследствии, что я
принял дуэль, что только потом отказался от нее.
Отказаться от дуэли - дело трудное и требует или много твердости духа,
или много его слабости. Феодальный поединок стоит твердо в новом обществе,
обличая, что оно вовсе не так ново, как кажется. До этой святыни,
поставленной дворянской честью и военным самолюбием, редко кто смеет
касаться, да и редко кто так самобытно поставлен, чтоб безнаказанно мог
оскорблять кровавый идол и принять на себя нарекание в трусости.
Доказывать нелепость дуэля не стоит - в теории его никто не
оправдывает, исключая каких-нибудь бретеров и учителей фехтованья, но в
практике все подчиняются ему для того, чтоб доказать, черт знает кому, свою
храбрость. Худшая сторона дуэля в том, что он оправдывает всякого мерзавца -
или его почетной смертью, или тем, что делает из него почетного убийцу.
Человека обвиняют в том, что он передергивает карты, - он лезет на (510)
дуэль, как будто нельзя передергивать карты и не бояться пистолета. И что за
позорное равенство шулера и его обвинителя!
Дуэль иногда можно принять за средство не попасть на виселицу или на
гильотину, но и тут логика не ясна, и я в
что два дня тому назад Эмма показывала письмо мужа, в котором он говорит,
что пошлет мне страшное письмо, что он сбросит меня с высоты, на которую
меня поставила Natalie, что он покроет нас "позором, хотя бы для этого
надобно было пройти через трупы детей и посадить нас всех и самого себя на
скамью подсудимых в уголовном суде".
Наконец, он писал своей жене (и она все это показывала Фогту, Шарль
Эдмонду и Орсини!): "Ты одна чиста и невинна, ты должна бы была явиться
ангелом карающим", то есть, стало быть, перерезать нас.
Были люди, говорившие, что он сошел с ума от любви, от разрыва со мной,
от униженного самолюбия - это вздор. Человек этот не сделал ни одного
поступка опасного или неосторожного, сумасшествие было только, на словах, он
выходил из себя литературно. Самолюбие его было уязвлено, молчание для него
было тягостнее" всякого скандала, возвратившаяся тишина нашей жизни не
давала ему покоя. Мещанин, как Орас Ж. Санда, он болтал в отомщенье женщине,
которую любил, и (509) человеку, которого называл братом и отцом, и -
мещанин-немец, он грозился мелодраматическими фразами, сочиненными на
псевдошиллеровский лад.
В то время, когда он писал свое письмо ко мне и ряд сумасшедших писем к
своей жене, в то самое время он жил на содержании у старой, покинутой
любовницы Людовика-Наполеона, разгульной женщины, известной всему Цюриху, с
ней проводил дни и ночи, на ее счет роскошничал, ездил с нею в ее экипаже,
кутил в больших отелях... нет, это не сумасшествие.
- Что вы намерены делать? - спросил меня, наконец, Энгельсон.
- Ехать и убить его, как собаку. Что он величайший трус, это вы знаете
и все знают... шансы все с моей стороны.
- Да как же вам ехать?..
- В этом-то все и дело. Напишите ему покаместь, что Не ему у меня
требовать удовлетворения, а мне его наказывать, что я сам выберу средства и
время его наказать, что для этого не оставлю больной женщины, а на его
грубости плюю.
В том же смысле я писал Сазонову и спрашивал, хочет ли он в этом деле
мне помочь. Энгельсон, Сазонов и Фогт приняли с горячностью мое предложение.
Письмо мое было большой ошибкой и дало ему повод сказать впоследствии, что я
принял дуэль, что только потом отказался от нее.
Отказаться от дуэли - дело трудное и требует или много твердости духа,
или много его слабости. Феодальный поединок стоит твердо в новом обществе,
обличая, что оно вовсе не так ново, как кажется. До этой святыни,
поставленной дворянской честью и военным самолюбием, редко кто смеет
касаться, да и редко кто так самобытно поставлен, чтоб безнаказанно мог
оскорблять кровавый идол и принять на себя нарекание в трусости.
Доказывать нелепость дуэля не стоит - в теории его никто не
оправдывает, исключая каких-нибудь бретеров и учителей фехтованья, но в
практике все подчиняются ему для того, чтоб доказать, черт знает кому, свою
храбрость. Худшая сторона дуэля в том, что он оправдывает всякого мерзавца -
или его почетной смертью, или тем, что делает из него почетного убийцу.
Человека обвиняют в том, что он передергивает карты, - он лезет на (510)
дуэль, как будто нельзя передергивать карты и не бояться пистолета. И что за
позорное равенство шулера и его обвинителя!
Дуэль иногда можно принять за средство не попасть на виселицу или на
гильотину, но и тут логика не ясна, и я в