е были
печальны. Парижское второе декабря лежало плитой на груди. Общее, частное -
все неслось куда-то в пропасть, и уж так далеко ушло под гору, что ни
остановить, ни изменить ничего нельзя было - приходилось ждать тупо,
страдательно, когда все сорвавшееся с рельсов полетит в тьму.
Подали обычный бокал в двенадцать часов - мы улыбнулись натянуто,
внутри была смерть и ужас, всем было совестно прибавить к Новому году
какое-нибудь желание. Заглянуть вперед было страшнее, чем обернуться.
Болезнь определилась - сделалась плерези 45 в левой стороне.
Пятнадцать страшных дней провела она между жизнию и смертью, но на этот
раз жизнь победила. В одну (507) из самых тяжких минут я спросил доктора
Бонфиса: переживет ли больная ночь?
- Наверное, - сказал Бонфис.
- Вы правду говорите? Пожалуйста, не обманывайте!
- Даю вам честное слово - я ручаюсь... - Он приостановился. - Я ручаюсь
за три дня, спросите Фогта, если мне не верите.
Хорошо было это обратное on en plantera 46 Гудсон Лова.
Наступило медленное выздоровление, а с ним последний луч надежды бледно
осветил тревожную жизнь нашу. Силы ее духа возвратились прежде... Были
минуты удивительные - последние аккорды навеки умолкающей музыки...
Несколько дней после перелома болезни я как-то утром рано пришел к себе
в кабинет и заснул на диване. Вероятно, я крепко спал, потому что не слыхал,
как входил человек. Проснувшись, "я нашел на столе письмо. Почерк Гервега. С
какой стати он пишет, и как после всего, что было, осмеливается он писать ко
мне? Повода я не подавал никакого. Я взял письмо с тем, чтобы его отправить
назад, но, увидавши на обороте надпись:
"Дело честного вызова", я открыл письмо.
Письмо было отвратительно, гнусно. Он говорил, что я моими клеветали на
него сбил Natalie с толку, что я воспользовался ее слабостью и моим влиянием
на нее, что она изменила ему. В заключение он доносил на нее и говорил, что
судьба решает между мной и им, что "она топит в море ваше исчадие (votre
progeniture) и вашу семью. Вы хотели это дело кончить кровью, когда я
полагал, что его можно было окончить человечески. Теперь я готов и требую
удовлетворения" 47.
Письмо это была первая обида, нанесенная мне со дня рождения. Я
вскочил, как уязвленный зверь, с каким-то стоном бешенства. Зачем не было
этого негодяя в Ницце? Зачем через коридор лежала умирающая женщина! (508)
Обливши два-три раза голову холодной водой... я сошел к Энгельсону (он
занимал после кончины моей матери ее комнаты) и, выждав, когда его жена
ушла, сказал ему, что получил письмо от Г.
- Так вы в самом деле получили его? - спросил Энгельсон.
- Да разве вы знали, ожидали его?
- Да, - сказал он, - вчера я слышал об этом
- От кого?
- От К. Фогта.
Я щупал себе голову, мне казалось, что я сошел с ума. Молчание наше
было до того безусловно, что ни моя мать, ни М К ни разу не
заговаривали со мной о случившемся. С Эпгельсоном я был ближе, чем с
другими, но и с ним я говорил раз, коротко отвечая ему на вопрос, сделанный,
гуляя в окрестностях Парижа, о причине моего разрыва с Г. Я был
поражен в Женеве, услышав от Сазонова о болтовне этого негодяя, но мог ли я
думать, что около нас, возле, за дверью все знают, все говорят о том, что я
считал тайной, погребенной между несколькими лицами... что знают даже о
письмах, которых я еще не получал? Мы пошли к Фогту.
печальны. Парижское второе декабря лежало плитой на груди. Общее, частное -
все неслось куда-то в пропасть, и уж так далеко ушло под гору, что ни
остановить, ни изменить ничего нельзя было - приходилось ждать тупо,
страдательно, когда все сорвавшееся с рельсов полетит в тьму.
Подали обычный бокал в двенадцать часов - мы улыбнулись натянуто,
внутри была смерть и ужас, всем было совестно прибавить к Новому году
какое-нибудь желание. Заглянуть вперед было страшнее, чем обернуться.
Болезнь определилась - сделалась плерези 45 в левой стороне.
Пятнадцать страшных дней провела она между жизнию и смертью, но на этот
раз жизнь победила. В одну (507) из самых тяжких минут я спросил доктора
Бонфиса: переживет ли больная ночь?
- Наверное, - сказал Бонфис.
- Вы правду говорите? Пожалуйста, не обманывайте!
- Даю вам честное слово - я ручаюсь... - Он приостановился. - Я ручаюсь
за три дня, спросите Фогта, если мне не верите.
Хорошо было это обратное on en plantera 46 Гудсон Лова.
Наступило медленное выздоровление, а с ним последний луч надежды бледно
осветил тревожную жизнь нашу. Силы ее духа возвратились прежде... Были
минуты удивительные - последние аккорды навеки умолкающей музыки...
Несколько дней после перелома болезни я как-то утром рано пришел к себе
в кабинет и заснул на диване. Вероятно, я крепко спал, потому что не слыхал,
как входил человек. Проснувшись, "я нашел на столе письмо. Почерк Гервега. С
какой стати он пишет, и как после всего, что было, осмеливается он писать ко
мне? Повода я не подавал никакого. Я взял письмо с тем, чтобы его отправить
назад, но, увидавши на обороте надпись:
"Дело честного вызова", я открыл письмо.
Письмо было отвратительно, гнусно. Он говорил, что я моими клеветали на
него сбил Natalie с толку, что я воспользовался ее слабостью и моим влиянием
на нее, что она изменила ему. В заключение он доносил на нее и говорил, что
судьба решает между мной и им, что "она топит в море ваше исчадие (votre
progeniture) и вашу семью. Вы хотели это дело кончить кровью, когда я
полагал, что его можно было окончить человечески. Теперь я готов и требую
удовлетворения" 47.
Письмо это была первая обида, нанесенная мне со дня рождения. Я
вскочил, как уязвленный зверь, с каким-то стоном бешенства. Зачем не было
этого негодяя в Ницце? Зачем через коридор лежала умирающая женщина! (508)
Обливши два-три раза голову холодной водой... я сошел к Энгельсону (он
занимал после кончины моей матери ее комнаты) и, выждав, когда его жена
ушла, сказал ему, что получил письмо от Г.
- Так вы в самом деле получили его? - спросил Энгельсон.
- Да разве вы знали, ожидали его?
- Да, - сказал он, - вчера я слышал об этом
- От кого?
- От К. Фогта.
Я щупал себе голову, мне казалось, что я сошел с ума. Молчание наше
было до того безусловно, что ни моя мать, ни М К ни разу не
заговаривали со мной о случившемся. С Эпгельсоном я был ближе, чем с
другими, но и с ним я говорил раз, коротко отвечая ему на вопрос, сделанный,
гуляя в окрестностях Парижа, о причине моего разрыва с Г. Я был
поражен в Женеве, услышав от Сазонова о болтовне этого негодяя, но мог ли я
думать, что около нас, возле, за дверью все знают, все говорят о том, что я
считал тайной, погребенной между несколькими лицами... что знают даже о
письмах, которых я еще не получал? Мы пошли к Фогту.