дь из них, что
кто-нибудь спасся? Трудно было предполагать это после всего слышанного - но
поискать, взглянуть на самое место, найти вещь, тряпку, увидеть очевидца,
наконец... была потребность убедиться, что нет надежды, и потребность
что-нибудь делать, не быть дома, прийти в себя.
Пока на Эстреле меняли лошадей, я вышел из кареты, сердце мое сжалось,
и я чуть не зарыдал, осмотревшись; это было возле той самой таверны, в
которой мы провели ночь в 1847 году. Я вспомнил огромные деревья, осенявшие
ее; тот же вид стлался перед нею, только тогда он был освещен восходящим
солнцем, а теперь скрывался за серыми не итальянскими тучами и местами белел
от снега.
Живо представилось мне то время, со всеми мельчайшими подробностями: я
вспомнил, как хозяйка нас потчевала зайцем, тухлость которого была заморена
страшным количеством чеснока, как в спальной летали летучие мыши, как я их
гонял с нашей Луизой полотенцем и как на нас веяло в первый раз теплым южным
воздухом...
Тогда я писал: "С Авиньона начиная, чувствуется, видится юг. Для
человека, вечно жившего на севере, первая встреча с южной природой исполнена
торжественной радости - юнеешь, хочется петь, плясать, плакать; все так
ярко, светло, весело, роскошно. После Авиньона нам надобно было переезжать
Приморские Альпы. В лунную ночь взобрались мы на Эстрель; когда мы начали
спускаться, солнце всходило, цепи гор вырезывались из-за утреннего тумана,
луч солнца орумянил ослепительные снежные вершины; кругом яркая зелень,
цветы, резкие тени, огромные деревья и мрачные скалы, едва покрытые бедной и
жесткой растительностью; воздух был упоителен, необычайно прозрачен,
освежающ и звонок, наши слова, пенье птиц раздавались громче обыкновенного,
и вдруг на небольшом изгибе дороги (504) блеснуло каймой около гор и
задрожало серебряным огнем Средиземное море" 43.
И вот через четыре года я снова на том же месте!..
Прежде ночи мы не могли приехать в Иер, я тотчас отправился к комиссару
полиции; с ним и с жандармским бригадиром пошли мы сначала к морскому
комиссару. У него были разные спасенные вещи; я ничего в них не нашел. Потом
мы пошли в больницу: один из утопавших отходил, другие сообщили мне, что они
видели пожилую женщину, ребенка лет пяти и с ним молодого человека, с
белокурой, окладистой бородой... что они видели их в самую последнюю минуту,
и что, стало быть, они так же пошли ко дну, как и все. Но тут-то снова и
являлся вопрос: ведь рассказывавшие были же живы, хотя и они, как Луиза и
горничная, порядком не помнили, как спаслись.
Найденные тела лежали в крипте монастыря; мы пошли туда из больницы;
сестры милосердия встретила нас и повели, освещая нам дорогу церковными
свечами. В крипте стоял ряд вновь сколоченных ящиков, в каждом ящике было.
одно тело. Комиссар велел их раскрыть, оказалось, что ящики заколочены.
Бригадир послал жандарма за долотом и велел ему потом взламывать одну крышку
за другой.
Этот осмотр тел был нечеловечески тяжел. Комиссар держал в руке книжку
и каким-то официальным тоном спрашивал, при вскрытии каждого ящика: "Вы
свидетельствуете, в присутствии нашем, что тело это вам незнакомо"; я кивал
головой, комиссар метил карандашом и, обращаясь к жандарму, приказывал снова
закрыть. Мы переходили к другому. Жандарм приподнимал крышку, я с каким-то
ужасом бросал взгляд на покойника, и словно было легче
кто-нибудь спасся? Трудно было предполагать это после всего слышанного - но
поискать, взглянуть на самое место, найти вещь, тряпку, увидеть очевидца,
наконец... была потребность убедиться, что нет надежды, и потребность
что-нибудь делать, не быть дома, прийти в себя.
Пока на Эстреле меняли лошадей, я вышел из кареты, сердце мое сжалось,
и я чуть не зарыдал, осмотревшись; это было возле той самой таверны, в
которой мы провели ночь в 1847 году. Я вспомнил огромные деревья, осенявшие
ее; тот же вид стлался перед нею, только тогда он был освещен восходящим
солнцем, а теперь скрывался за серыми не итальянскими тучами и местами белел
от снега.
Живо представилось мне то время, со всеми мельчайшими подробностями: я
вспомнил, как хозяйка нас потчевала зайцем, тухлость которого была заморена
страшным количеством чеснока, как в спальной летали летучие мыши, как я их
гонял с нашей Луизой полотенцем и как на нас веяло в первый раз теплым южным
воздухом...
Тогда я писал: "С Авиньона начиная, чувствуется, видится юг. Для
человека, вечно жившего на севере, первая встреча с южной природой исполнена
торжественной радости - юнеешь, хочется петь, плясать, плакать; все так
ярко, светло, весело, роскошно. После Авиньона нам надобно было переезжать
Приморские Альпы. В лунную ночь взобрались мы на Эстрель; когда мы начали
спускаться, солнце всходило, цепи гор вырезывались из-за утреннего тумана,
луч солнца орумянил ослепительные снежные вершины; кругом яркая зелень,
цветы, резкие тени, огромные деревья и мрачные скалы, едва покрытые бедной и
жесткой растительностью; воздух был упоителен, необычайно прозрачен,
освежающ и звонок, наши слова, пенье птиц раздавались громче обыкновенного,
и вдруг на небольшом изгибе дороги (504) блеснуло каймой около гор и
задрожало серебряным огнем Средиземное море" 43.
И вот через четыре года я снова на том же месте!..
Прежде ночи мы не могли приехать в Иер, я тотчас отправился к комиссару
полиции; с ним и с жандармским бригадиром пошли мы сначала к морскому
комиссару. У него были разные спасенные вещи; я ничего в них не нашел. Потом
мы пошли в больницу: один из утопавших отходил, другие сообщили мне, что они
видели пожилую женщину, ребенка лет пяти и с ним молодого человека, с
белокурой, окладистой бородой... что они видели их в самую последнюю минуту,
и что, стало быть, они так же пошли ко дну, как и все. Но тут-то снова и
являлся вопрос: ведь рассказывавшие были же живы, хотя и они, как Луиза и
горничная, порядком не помнили, как спаслись.
Найденные тела лежали в крипте монастыря; мы пошли туда из больницы;
сестры милосердия встретила нас и повели, освещая нам дорогу церковными
свечами. В крипте стоял ряд вновь сколоченных ящиков, в каждом ящике было.
одно тело. Комиссар велел их раскрыть, оказалось, что ящики заколочены.
Бригадир послал жандарма за долотом и велел ему потом взламывать одну крышку
за другой.
Этот осмотр тел был нечеловечески тяжел. Комиссар держал в руке книжку
и каким-то официальным тоном спрашивал, при вскрытии каждого ящика: "Вы
свидетельствуете, в присутствии нашем, что тело это вам незнакомо"; я кивал
головой, комиссар метил карандашом и, обращаясь к жандарму, приказывал снова
закрыть. Мы переходили к другому. Жандарм приподнимал крышку, я с каким-то
ужасом бросал взгляд на покойника, и словно было легче