и в таком розном
настроении духа, мелькнуло Монако, врезывающееся в море бархатной травой и
бархатным песком; все встречало нас весело, как старые друзья после
размолвки, а тут виноградники, рощи роз, померанцевых деревьев и море,
стелющееся перед домом, и дети, играющие на берегу... вот они узнали,
бросились навстречу. Мы дома.
Спасибо судьбе за эти дни, за эту треть года, шедшего за ними, - ими
торжественно заключилась моя личная жизнь. Спасибо ей за то, что она, вечная
язычница, увенчала обреченных на жертву пышным венком осенних цветов... и
усыпала, хоть на время, своим маком и благоуханием!
Пропасти, делившие нас, изчезли, берега сдвинулись. Разве это не та же
рука, которая через всю жизнь была в моей руке, и разве это не тот же
взгляд, только иногда он мутится от слез. "Успокойся же, сестра, друг,
товарищ, ведь все прошло - и мы те же, как в юные, святые, светлые годы!"
"...После страданий, которых, может, ты знаешь меру, иные минуты полны
блаженства; все верования детства, юности не только совершились, но прошли
сквозь страшные испытания, не утратив ни свежести, ни аромата, и расцвели с
новым блеском и новой силой. Я никогда не была так счастлива, как теперь", -
писала она своему другу в Россию.
Разумеется, от прошедшего остался осадок, до которого нельзя было
касаться безнаказанно, - что-то сломленное внутри, какой-то чутко дремлющий
испуг и боль.
Прошедшее - не корректурный лист, а нож гильотины, после его падения
многое не срастается и не все можно поправить. Оно остается, как отлитое в
металле, подробное, неизменное, темное, как бронза. Люди вообще забывают
только то, чего не стоит помнить или чего они не понимают. Дайте иному
забыть два-три случая, такие-то черты, такой-то день, такое-то слово, - и он
будет юн, смел, силен, - ас ними он идет, как ключ, ко дну. Не надобно быть
Макбетом, чтоб встречаться с тенью Банко, тени - не уголовные судьи, не
угрызения совести, а несокрушимые события памяти.
Да забывать и не нужно: это слабость, это своего рода ложь; прошедшее
имеет свои права, оно - факт, (499) с ним надобно сладить, -а не забыть его,
- и мы шли к этому дружными шагами.
...Случалось, ничтожное слово, сказанное посторонними, какая-нибудь
вещь, попавшаяся на глаза, проводила бритвой по сердцу, и кровь лилась, и
было нестерпимо больно; но я в то же мгновение встречал испуганный взгляд,
смотревший на меня с бесконечной мукой и говоривший: "Да, ты прав, иначе и
быть не может, но...", и я старался разгонять набежавшие тучи.
Святое время примиренья, я вспоминаю о нем сквозь слезы...
...Нет, не примиренья, это слово не идет. Слова, как гуртовые платья,
впору до "известной степени" всем людям одинакого роста и плохо одевают
каждого отдельно.
Нам нельзя было мириться, мы никогда не ссорились, мы страдали друг о
друге, но не расходились. В самые мрачные минуты какое-то неразрывное
единство, бессомненное для обоих, и глубокое уважение друг к другу были
присущи. Мы походили скорее на людей, оправляющихся после тяжкой горячки,
чем на помирившихся: бред прошел, мы узнали друг друга взглядом, несколько
слабым и мутным. Боль вынесенная была памятна, утомление ощутительно, но
ведь мы знали, что все дурное прошло, что мы на берегу.
...Мысль, несколько раз прежде мелькавшая у Natalie, занимала ее теперь
больше и больше. Она хотела напис
настроении духа, мелькнуло Монако, врезывающееся в море бархатной травой и
бархатным песком; все встречало нас весело, как старые друзья после
размолвки, а тут виноградники, рощи роз, померанцевых деревьев и море,
стелющееся перед домом, и дети, играющие на берегу... вот они узнали,
бросились навстречу. Мы дома.
Спасибо судьбе за эти дни, за эту треть года, шедшего за ними, - ими
торжественно заключилась моя личная жизнь. Спасибо ей за то, что она, вечная
язычница, увенчала обреченных на жертву пышным венком осенних цветов... и
усыпала, хоть на время, своим маком и благоуханием!
Пропасти, делившие нас, изчезли, берега сдвинулись. Разве это не та же
рука, которая через всю жизнь была в моей руке, и разве это не тот же
взгляд, только иногда он мутится от слез. "Успокойся же, сестра, друг,
товарищ, ведь все прошло - и мы те же, как в юные, святые, светлые годы!"
"...После страданий, которых, может, ты знаешь меру, иные минуты полны
блаженства; все верования детства, юности не только совершились, но прошли
сквозь страшные испытания, не утратив ни свежести, ни аромата, и расцвели с
новым блеском и новой силой. Я никогда не была так счастлива, как теперь", -
писала она своему другу в Россию.
Разумеется, от прошедшего остался осадок, до которого нельзя было
касаться безнаказанно, - что-то сломленное внутри, какой-то чутко дремлющий
испуг и боль.
Прошедшее - не корректурный лист, а нож гильотины, после его падения
многое не срастается и не все можно поправить. Оно остается, как отлитое в
металле, подробное, неизменное, темное, как бронза. Люди вообще забывают
только то, чего не стоит помнить или чего они не понимают. Дайте иному
забыть два-три случая, такие-то черты, такой-то день, такое-то слово, - и он
будет юн, смел, силен, - ас ними он идет, как ключ, ко дну. Не надобно быть
Макбетом, чтоб встречаться с тенью Банко, тени - не уголовные судьи, не
угрызения совести, а несокрушимые события памяти.
Да забывать и не нужно: это слабость, это своего рода ложь; прошедшее
имеет свои права, оно - факт, (499) с ним надобно сладить, -а не забыть его,
- и мы шли к этому дружными шагами.
...Случалось, ничтожное слово, сказанное посторонними, какая-нибудь
вещь, попавшаяся на глаза, проводила бритвой по сердцу, и кровь лилась, и
было нестерпимо больно; но я в то же мгновение встречал испуганный взгляд,
смотревший на меня с бесконечной мукой и говоривший: "Да, ты прав, иначе и
быть не может, но...", и я старался разгонять набежавшие тучи.
Святое время примиренья, я вспоминаю о нем сквозь слезы...
...Нет, не примиренья, это слово не идет. Слова, как гуртовые платья,
впору до "известной степени" всем людям одинакого роста и плохо одевают
каждого отдельно.
Нам нельзя было мириться, мы никогда не ссорились, мы страдали друг о
друге, но не расходились. В самые мрачные минуты какое-то неразрывное
единство, бессомненное для обоих, и глубокое уважение друг к другу были
присущи. Мы походили скорее на людей, оправляющихся после тяжкой горячки,
чем на помирившихся: бред прошел, мы узнали друг друга взглядом, несколько
слабым и мутным. Боль вынесенная была памятна, утомление ощутительно, но
ведь мы знали, что все дурное прошло, что мы на берегу.
...Мысль, несколько раз прежде мелькавшая у Natalie, занимала ее теперь
больше и больше. Она хотела напис