ашный эгоист и баловень (zu ver-Wohnt 28), -
говаривала она, - но кто ж и имеет больше Прав на баловство? Все великие
поэты были вечно капризными детьми, и их всех баловали... На днях он купил
мне превосходную камелию; дома ему так стало жаль ее отдать, что он даже не
показал мне ее и спрятал в свой шкап и держал ее там, пока она совсем
завяла, - so kindisch!.. 29
Это - слово в слово ее разговор.
Этим идолопоклонством Эмма довела своего Георга до края бездны, он и
упал в нее и, если не погиб, все же покрыл себя стыдом и позором.
Шум февральской революции разбудил Германию. Говор, ропот, биение
сердца слышались с разных концов единого и разделенного на тридцать девять
частей германского отечества. В Париже немецкие работники составили клуб и
обдумывали, что сделать. Временное правительство ободряло их - не на
восстание, а на удаление из Франции: им что-то и от французских работников
не спалось. После напутственного благословения Флокона и крепкого словца о
тиранах и деспотах Коссидьера, - конечно, (472) могло случиться, - этих
бедняков и расстреляют, и повесят, их бросят лет на двадцать в казематы, -
это было не их дело.
Баденская экспедиция была решена - но кому же быть освободителем, кому
вести эту новую armee du Rhiri, состоящую из несколько сот мирных работников
и подмастерий? Кому же, думала Эмма, как не великому поэту: лиру за спину и
меч в руки, на "боевом коне", о котором он мечтал в своих стихах. Он будет
петь после битв и побеждать после песен; его выберут диктатором, он будет в
сонме царей и им продиктует волю своей Германии; в Берлине, Unter den
Linden, поставят его статую, и ее будет видно из дому старого банкира; века
будут воспевать его и - в этих песнопениях... быть может, не забудут добрую,
самоотверженную Эмму, которая оруженосцем, пажом, денщиком провожала его,
берегла его in der Schwertfahrt! 30 И она заказала себе у Юмана Rue neuve
des Petits Champs военную амазонку из трех национальных цветов, черного,
красного и золотого - и купила себе черный бархатный берет с кокардой тех же
цветов.
Через приятелей Эмма указала работникам на поэта; не имея никого в виду
и вспоминая песни Гервега, звавшие к восстанию, они выбрали его своим
начальником. Эмма уговорила его принять это звание.
На каком основании эта женщина втолкнула человека, которого так любила,
в это опасное положение? Где, в чем, когда показал он то присутствие духа,
то вдохновение обстоятельствами, которое дает лицу власть над ними, то
быстрое соображение, то ясновидение и тот задор, наконец, без которого
нельзя ни хирургу делать операцию, ни партизану начальствовать отрядом?! Где
у этого расслабленного была сила одну часть нерв поднять до удвоенной
деятельности, а другую перевязать до бесчувственности? В ней самой была и
решимость и самообладание, - тем непростительнее, что она не вспомнила, как
он вздрагивал от малейшего шума, бледнел от всякой нечаянности, как он падал
духом от малейшей физической боли и терялся перед всякой опасностью. Зачем
же она вела его на страшный искус, в котором притворяться нельзя, в котором
не спасешься ни прозой, ни стихами, где, с одной сто(473)роны, лавровый
венок веял могилой, а с другой - бегство и позорный столб?
У нее был совсем иной расчет, - его она, не думая сама, рассказала в
последующих разговорах и письмах. Республика в Париже провозгл
говаривала она, - но кто ж и имеет больше Прав на баловство? Все великие
поэты были вечно капризными детьми, и их всех баловали... На днях он купил
мне превосходную камелию; дома ему так стало жаль ее отдать, что он даже не
показал мне ее и спрятал в свой шкап и держал ее там, пока она совсем
завяла, - so kindisch!.. 29
Это - слово в слово ее разговор.
Этим идолопоклонством Эмма довела своего Георга до края бездны, он и
упал в нее и, если не погиб, все же покрыл себя стыдом и позором.
Шум февральской революции разбудил Германию. Говор, ропот, биение
сердца слышались с разных концов единого и разделенного на тридцать девять
частей германского отечества. В Париже немецкие работники составили клуб и
обдумывали, что сделать. Временное правительство ободряло их - не на
восстание, а на удаление из Франции: им что-то и от французских работников
не спалось. После напутственного благословения Флокона и крепкого словца о
тиранах и деспотах Коссидьера, - конечно, (472) могло случиться, - этих
бедняков и расстреляют, и повесят, их бросят лет на двадцать в казематы, -
это было не их дело.
Баденская экспедиция была решена - но кому же быть освободителем, кому
вести эту новую armee du Rhiri, состоящую из несколько сот мирных работников
и подмастерий? Кому же, думала Эмма, как не великому поэту: лиру за спину и
меч в руки, на "боевом коне", о котором он мечтал в своих стихах. Он будет
петь после битв и побеждать после песен; его выберут диктатором, он будет в
сонме царей и им продиктует волю своей Германии; в Берлине, Unter den
Linden, поставят его статую, и ее будет видно из дому старого банкира; века
будут воспевать его и - в этих песнопениях... быть может, не забудут добрую,
самоотверженную Эмму, которая оруженосцем, пажом, денщиком провожала его,
берегла его in der Schwertfahrt! 30 И она заказала себе у Юмана Rue neuve
des Petits Champs военную амазонку из трех национальных цветов, черного,
красного и золотого - и купила себе черный бархатный берет с кокардой тех же
цветов.
Через приятелей Эмма указала работникам на поэта; не имея никого в виду
и вспоминая песни Гервега, звавшие к восстанию, они выбрали его своим
начальником. Эмма уговорила его принять это звание.
На каком основании эта женщина втолкнула человека, которого так любила,
в это опасное положение? Где, в чем, когда показал он то присутствие духа,
то вдохновение обстоятельствами, которое дает лицу власть над ними, то
быстрое соображение, то ясновидение и тот задор, наконец, без которого
нельзя ни хирургу делать операцию, ни партизану начальствовать отрядом?! Где
у этого расслабленного была сила одну часть нерв поднять до удвоенной
деятельности, а другую перевязать до бесчувственности? В ней самой была и
решимость и самообладание, - тем непростительнее, что она не вспомнила, как
он вздрагивал от малейшего шума, бледнел от всякой нечаянности, как он падал
духом от малейшей физической боли и терялся перед всякой опасностью. Зачем
же она вела его на страшный искус, в котором притворяться нельзя, в котором
не спасешься ни прозой, ни стихами, где, с одной сто(473)роны, лавровый
венок веял могилой, а с другой - бегство и позорный столб?
У нее был совсем иной расчет, - его она, не думая сама, рассказала в
последующих разговорах и письмах. Республика в Париже провозгл