ческое
обработывание материала - одно и то же. Все сводится на разные вариации,
разные нюансы сладострастного пантеизма, то есть религиозно-полового и
теоретически влюбленного отношения к природе и людям, чт.6 вовсе не
исключает романтического целомудрия и теоретического сладострастия ни у
светских жриц Космоса, ни у монашествующих невест Христа, богоблудствующих в
молитве. Те и другие порываются быть нареченными сестрами грешниц в самом
деле. Делают они это из любопытства и сочувствия к падениям, на которые сами
никогда не решатся, и всякий раз отпускают их грехи, даже тогда, когда те не
просят об этом. Самые восторженные из них проходят весь курс страстей без
приложения и искушаются всеми грехами, как-то заочно, per contuma-ciam 21,
по книжкам других и собственным тетрадкам.
Одна из самых общих черт всех восторженных немок - это идолопоклонство
гениям и великим людям: религия эта идет из Веймара со времен Виланда,
Шиллера и Гете. Но так как гении редки и Гейне жил в Париже, а Гумбольдт был
слишком стар и слишком реалист, они бросились с каким-то голодным отчаянием
на хороших музыкантов, на недурных живописцев. Образ Ф. Листа, как
электрическая искра, прошел через сердца всех немок, выжигая в них высокий
лоб и длинные, назад отчесанные волосы.
За неимением, наконец, общегерманоких великих людей, они брали, так
оказать, удельных гениев, чем бы то ни было отличившихся; все женщины
влюблялись в него, все девушки schwarmten fur ihn 22, все шили ему на канве
подтяжки и туфли и посылали разные сувениры - секретно, без имени.
В сороковых годах умы в Германии были сильно возбуждены. Можно было
ожидать, что народ этот, поседевший за книгой, как Фауст, захочет, наконец,
как он, выйти на площадь посмотреть на белый свет. Мы знаем теперь, что это
были ложные потуги, что новый Фауст их Ауэрбахова погребка возвратился
вспять в штудирциммер 23. Тогда казалось иначе, особенно немцам, а потому
всякое (469) проявление революционного духа находило горячее признание. В
самый разгар этого времени показались политические песни Г. Большого
таланта я в них никогда не видел, сравнивать Г с Гейне могла только
его жена. Но злой скептицизм Гейне не соответствовал тогдашнему настроению
умов. Немцам сороковых годов нужны были не Гете и не Вальтеры, а Беранжеровы
песни и "Марсельеза", переложенные на зарейнские нравы. Стихотворения
Г оканчивались иной раз in crude 24 французским криком, припевом:
"Vive la Repub-lique!" и, это приводило в восторг в 42 году, в 52 они были
забыты. Перечитывать их невозможно.
Г, поэт-лауреат демократии, проехал с банкета на банкет всю
Германию и, наконец, явился в Берлин. Все бросилось приглашать его, для него
давали обеды и вечера, все хотели его видеть, даже у самого короля явилось
такое желание поговорить с ним, что его доктор Шенлейн счел нужным
представить Г, королю.
В нескольких шагах от дворца в Берлине жил банкир. Дочь этого банкира
была уже давно влюблена в Г. Она его никогда не видала- и не имела
об нем никакого понятия, но она, читая его стихи, почувствовала в себе
призвание сделать его счастливым и в его лавровый венок вплести розу
семейного блаженства. Когда же она увидела его в первый раз на вечере,
который давал ее отец, она окончательно убедилась, что это он, и он в самом
деле сделался ее он.
Предприимчивая и решительна
обработывание материала - одно и то же. Все сводится на разные вариации,
разные нюансы сладострастного пантеизма, то есть религиозно-полового и
теоретически влюбленного отношения к природе и людям, чт.6 вовсе не
исключает романтического целомудрия и теоретического сладострастия ни у
светских жриц Космоса, ни у монашествующих невест Христа, богоблудствующих в
молитве. Те и другие порываются быть нареченными сестрами грешниц в самом
деле. Делают они это из любопытства и сочувствия к падениям, на которые сами
никогда не решатся, и всякий раз отпускают их грехи, даже тогда, когда те не
просят об этом. Самые восторженные из них проходят весь курс страстей без
приложения и искушаются всеми грехами, как-то заочно, per contuma-ciam 21,
по книжкам других и собственным тетрадкам.
Одна из самых общих черт всех восторженных немок - это идолопоклонство
гениям и великим людям: религия эта идет из Веймара со времен Виланда,
Шиллера и Гете. Но так как гении редки и Гейне жил в Париже, а Гумбольдт был
слишком стар и слишком реалист, они бросились с каким-то голодным отчаянием
на хороших музыкантов, на недурных живописцев. Образ Ф. Листа, как
электрическая искра, прошел через сердца всех немок, выжигая в них высокий
лоб и длинные, назад отчесанные волосы.
За неимением, наконец, общегерманоких великих людей, они брали, так
оказать, удельных гениев, чем бы то ни было отличившихся; все женщины
влюблялись в него, все девушки schwarmten fur ihn 22, все шили ему на канве
подтяжки и туфли и посылали разные сувениры - секретно, без имени.
В сороковых годах умы в Германии были сильно возбуждены. Можно было
ожидать, что народ этот, поседевший за книгой, как Фауст, захочет, наконец,
как он, выйти на площадь посмотреть на белый свет. Мы знаем теперь, что это
были ложные потуги, что новый Фауст их Ауэрбахова погребка возвратился
вспять в штудирциммер 23. Тогда казалось иначе, особенно немцам, а потому
всякое (469) проявление революционного духа находило горячее признание. В
самый разгар этого времени показались политические песни Г. Большого
таланта я в них никогда не видел, сравнивать Г с Гейне могла только
его жена. Но злой скептицизм Гейне не соответствовал тогдашнему настроению
умов. Немцам сороковых годов нужны были не Гете и не Вальтеры, а Беранжеровы
песни и "Марсельеза", переложенные на зарейнские нравы. Стихотворения
Г оканчивались иной раз in crude 24 французским криком, припевом:
"Vive la Repub-lique!" и, это приводило в восторг в 42 году, в 52 они были
забыты. Перечитывать их невозможно.
Г, поэт-лауреат демократии, проехал с банкета на банкет всю
Германию и, наконец, явился в Берлин. Все бросилось приглашать его, для него
давали обеды и вечера, все хотели его видеть, даже у самого короля явилось
такое желание поговорить с ним, что его доктор Шенлейн счел нужным
представить Г, королю.
В нескольких шагах от дворца в Берлине жил банкир. Дочь этого банкира
была уже давно влюблена в Г. Она его никогда не видала- и не имела
об нем никакого понятия, но она, читая его стихи, почувствовала в себе
призвание сделать его счастливым и в его лавровый венок вплести розу
семейного блаженства. Когда же она увидела его в первый раз на вечере,
который давал ее отец, она окончательно убедилась, что это он, и он в самом
деле сделался ее он.
Предприимчивая и решительна