онниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.
Многое мешало мне сначала сблизиться с этим человеком. В нем не было
той простой, откровенной натуры, того полного abandon 16, который так идет
всему талант(467)ливому и сильному и который у нас почти неразрывен с
даровитостью. Он был скрытен, лукав, боялся других; он любил наслаждаться
украдкой; у него была какая-то не мужская изнеженность, жалкая зависимость
от мелочей, от удобств жиани и эгоизм без всяких границ, rucksichts-los 17,
доходивший до наивности цинизма. Во всем этом я вполовину винил не его
самого.
Судьба поставила возле .него женщину, которая своей мозговой любовью,
своим преувеличенным ухаживанием раздувала его эгоистические наклонности,
поддерживала его слабости, охорашивая их в его собственных глазах. До
женитьбы он был беден, - она принесла ему богатство, окружила его роскошью,
сделалась его нянькой, ключницей, сиделкой, ежеминутной необходимостью
низшего порядка. Поверженная в прахе, в каком-то вечном поклонении,
Huldigung 18 перед поэтом, "шедшим на замену Гете и Гейне", она в то же
время заморила, задушила его талант в пуховиках мещанского сибаритизма.
Досадно мне было, что он так охотно принимал свое положение мужа на
содержании, и, признаюсь, я не без удовольствия видел разорение, к которому
они неминуемо шли, и довольно хладнокровно смотрел на плачущую Эмму, когда
ей приходилось сдать свою квартиру "с золотым обрезом", как мы ее называли,
и распродать по-одиночке и за полцены своих "Амуров и Купидонов", по счастию
не крепостных, а бронзовых.
Я приостановлюсь здесь, чтоб сказать несколько слов об их прежней жизни
и о самом браке их, носящем удивительно резкую печать современного
германизма.
У немцев, а еще больше у немок, бездна мозговых страстей, то есть
страстей выдуманных, призрачных, натянутых, литературных, - это какая-то
Uberspanntheit 19, книжная восторженность, мнимая холодная экзальтация,
всегда готовая без меры удивляться или умиляться без достаточной причины -
не притворство, а ложная правда, психическая невоздержность, эстетическая
истерика, ничего не стоящая, но приносящая много слез, радости и печали,
много развлечений, ощущений, Wonne! 20 Умная женщина, как Беттина Арним, не
могла отделаться во всю (468) свою жизнь от этой немецкой болезни. Жанры
могут изменяться, содержание - быть иным, но, так сказать, психи
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.
Многое мешало мне сначала сблизиться с этим человеком. В нем не было
той простой, откровенной натуры, того полного abandon 16, который так идет
всему талант(467)ливому и сильному и который у нас почти неразрывен с
даровитостью. Он был скрытен, лукав, боялся других; он любил наслаждаться
украдкой; у него была какая-то не мужская изнеженность, жалкая зависимость
от мелочей, от удобств жиани и эгоизм без всяких границ, rucksichts-los 17,
доходивший до наивности цинизма. Во всем этом я вполовину винил не его
самого.
Судьба поставила возле .него женщину, которая своей мозговой любовью,
своим преувеличенным ухаживанием раздувала его эгоистические наклонности,
поддерживала его слабости, охорашивая их в его собственных глазах. До
женитьбы он был беден, - она принесла ему богатство, окружила его роскошью,
сделалась его нянькой, ключницей, сиделкой, ежеминутной необходимостью
низшего порядка. Поверженная в прахе, в каком-то вечном поклонении,
Huldigung 18 перед поэтом, "шедшим на замену Гете и Гейне", она в то же
время заморила, задушила его талант в пуховиках мещанского сибаритизма.
Досадно мне было, что он так охотно принимал свое положение мужа на
содержании, и, признаюсь, я не без удовольствия видел разорение, к которому
они неминуемо шли, и довольно хладнокровно смотрел на плачущую Эмму, когда
ей приходилось сдать свою квартиру "с золотым обрезом", как мы ее называли,
и распродать по-одиночке и за полцены своих "Амуров и Купидонов", по счастию
не крепостных, а бронзовых.
Я приостановлюсь здесь, чтоб сказать несколько слов об их прежней жизни
и о самом браке их, носящем удивительно резкую печать современного
германизма.
У немцев, а еще больше у немок, бездна мозговых страстей, то есть
страстей выдуманных, призрачных, натянутых, литературных, - это какая-то
Uberspanntheit 19, книжная восторженность, мнимая холодная экзальтация,
всегда готовая без меры удивляться или умиляться без достаточной причины -
не притворство, а ложная правда, психическая невоздержность, эстетическая
истерика, ничего не стоящая, но приносящая много слез, радости и печали,
много развлечений, ощущений, Wonne! 20 Умная женщина, как Беттина Арним, не
могла отделаться во всю (468) свою жизнь от этой немецкой болезни. Жанры
могут изменяться, содержание - быть иным, но, так сказать, психи