асилась почти
без боя;
революция брала верх в Италии, вести из Берлина, даже из Вены, ясно
говорили, что и эти троны покачнулись;
трудно себе было представить, что баденский герцог или виртембергский
король могли бы устоять против потока революционных идей. Можно было ждать,
что при первом клике свободы солдаты бросят оружие, народ примет инсургентов
с распростертым и объятиями: поэт провозгласил бы республику, республика
провозгласила бы поэта диктатором - разве не был диктатором Ламартин?
Осталось бы потом диктатору-певцу торжественным шествием проехать по всей
Германии с своей черно-красно-золотой Эммой в берете, чтоб покрыться военной
и гражданской славой...
На деле оказалось не то. Тупой баденский и швабский солдат ни поэтов,
ни республики не знает, а дисциплину и своего фельдфебеля знает очень хорошо
и, по врожденному холопству, любит их и слепо слушается своих штаб и
обер-офицеров. Крестьяне были взяты врасплох, освободители сунулись без
серьезного плана, ничего ае приготовив. Тут и храбрые люди, как Геккер, как
Видлих, ничего не могли сделать, - они тоже были побиты, но не побежали с
поля сражения, и по счастию... возле них не было влюбленной немки.
При перестрелке Эмма увидела своего испуганного, бледного, со слезами
страха да глазах Георга, готового бросить свою саблю и где-нибудь
спрятаться, - и окончательно погубила его. Она стала перед ним под
выстрелами и звала товарищей на спасенье поэта. Солдаты одолевали... Эмма,
прикрывая бегство своего мужа, подвергалась быть раненой, убитой или
схваченной в плен, то есть посаженной лет на двадцать в Шпандау или Раштадт
да еще предварительно высеченной.
Он скрылся в ближнюю деревушку при самом начале поражения. Там он
бросился к какому-то крестьянину, умоляя его, заклиная спрятать его.
Крестьянин не скоро решился, боясь солдат; наконец, позвал его на двор и,
осмотревшись кругом, спрятал будущего диктатора в пустой бочке и прикрыл
соломой, подвергая свой дом раз(474)граблению и себя фухтелям и тюрьме.
Солдаты явились, крестьянин не выдал, а дал знать Эмме, которая приехала за
ним, спрятала мужа в телегу, переоделась, села на козлы и увезла его за
границу.
- Как же ими вашего спасителя? - спросили его мы.
- Я забыл его спросить, - отвечал спокойно Г.
Раздраженные товарищи его бросились теперь с ожесточением терзать
несчастного певца, вымещая разом и то, что он разбогател, и то, что квартира
его была "с золотым обрезом", и аристократическую изнеженность и проч. Его
жена до такой степени не понимала portee 31 того, что делала, что месяца
через четыре напечатала в защиту мужа брошюру, в которой рассказывает свои
подвиги, забывая, какую тень один этот рассказ должен был бросить на него.
Вскоре его стали обвинять уже не только в бегстве, но в растрате и
утайке общественных денег. Я думаю, что деньги не были присвоены им, но
также уверен и в том, что они беспорядочно бросались и долею на ненужные
прихоти воинственной четы. П. А был свидетелем, как закупались
начиненные трюфлями индейки, паштеты у Шеве и укладывались вина и прочее в
путевую карету генерала. Деньги были даны Флоконом по распоряжению
Временного правительства; в самой сумме их престранные варьяции: французы
говорили о 30 000 франков, Гер уверял, что он не получал и половины, но
что правительство заплат
без боя;
революция брала верх в Италии, вести из Берлина, даже из Вены, ясно
говорили, что и эти троны покачнулись;
трудно себе было представить, что баденский герцог или виртембергский
король могли бы устоять против потока революционных идей. Можно было ждать,
что при первом клике свободы солдаты бросят оружие, народ примет инсургентов
с распростертым и объятиями: поэт провозгласил бы республику, республика
провозгласила бы поэта диктатором - разве не был диктатором Ламартин?
Осталось бы потом диктатору-певцу торжественным шествием проехать по всей
Германии с своей черно-красно-золотой Эммой в берете, чтоб покрыться военной
и гражданской славой...
На деле оказалось не то. Тупой баденский и швабский солдат ни поэтов,
ни республики не знает, а дисциплину и своего фельдфебеля знает очень хорошо
и, по врожденному холопству, любит их и слепо слушается своих штаб и
обер-офицеров. Крестьяне были взяты врасплох, освободители сунулись без
серьезного плана, ничего ае приготовив. Тут и храбрые люди, как Геккер, как
Видлих, ничего не могли сделать, - они тоже были побиты, но не побежали с
поля сражения, и по счастию... возле них не было влюбленной немки.
При перестрелке Эмма увидела своего испуганного, бледного, со слезами
страха да глазах Георга, готового бросить свою саблю и где-нибудь
спрятаться, - и окончательно погубила его. Она стала перед ним под
выстрелами и звала товарищей на спасенье поэта. Солдаты одолевали... Эмма,
прикрывая бегство своего мужа, подвергалась быть раненой, убитой или
схваченной в плен, то есть посаженной лет на двадцать в Шпандау или Раштадт
да еще предварительно высеченной.
Он скрылся в ближнюю деревушку при самом начале поражения. Там он
бросился к какому-то крестьянину, умоляя его, заклиная спрятать его.
Крестьянин не скоро решился, боясь солдат; наконец, позвал его на двор и,
осмотревшись кругом, спрятал будущего диктатора в пустой бочке и прикрыл
соломой, подвергая свой дом раз(474)граблению и себя фухтелям и тюрьме.
Солдаты явились, крестьянин не выдал, а дал знать Эмме, которая приехала за
ним, спрятала мужа в телегу, переоделась, села на козлы и увезла его за
границу.
- Как же ими вашего спасителя? - спросили его мы.
- Я забыл его спросить, - отвечал спокойно Г.
Раздраженные товарищи его бросились теперь с ожесточением терзать
несчастного певца, вымещая разом и то, что он разбогател, и то, что квартира
его была "с золотым обрезом", и аристократическую изнеженность и проч. Его
жена до такой степени не понимала portee 31 того, что делала, что месяца
через четыре напечатала в защиту мужа брошюру, в которой рассказывает свои
подвиги, забывая, какую тень один этот рассказ должен был бросить на него.
Вскоре его стали обвинять уже не только в бегстве, но в растрате и
утайке общественных денег. Я думаю, что деньги не были присвоены им, но
также уверен и в том, что они беспорядочно бросались и долею на ненужные
прихоти воинственной четы. П. А был свидетелем, как закупались
начиненные трюфлями индейки, паштеты у Шеве и укладывались вина и прочее в
путевую карету генерала. Деньги были даны Флоконом по распоряжению
Временного правительства; в самой сумме их престранные варьяции: французы
говорили о 30 000 франков, Гер уверял, что он не получал и половины, но
что правительство заплат