я девушка повела стремительно свою атаку.
Сначала двадцатичетырехлетний поэт отпрянул назад от мысли о браке, и притом
о браке с особой очень некрасивой, с несколько юнкерскими манерами и громким
голосом: будущность открывала перед ним обе половины парадных дверей, -
какой же тут семейный покой, какая жена!...Но дочь банкира открывала, с
своей стороны, в настоящем мешки червонцев, путешествие по Италии, Париж,
страсбургские пироги и Clos de Vougeot... Поэт был беден, как Ир. Жить у
Фоллена нельзя было вечно, - поколебался он, поколебался и... принял
предложение, забыв старику Фоллену (деду Фогта) сказать спасибо (470)
Эмма сама мне рассказывала, как подробно и отчетливо поэт вел
переговоры о приданом. Он даже прислал из Цюриха рисунки мебели, гардин и
тому подобное и требовал, чтоб все это было выслано прежде свадьбы, - так он
требовал. О любви нечего было и думать; ее надобно было чем-нибудь заменить.
Эмма поняла это и решилась упрочить свою власть иными средствами. Проведя
несколько времени в Цюрихе, она повезла мужа в Италию и потом поселилась с
ним в Париже. Там она отделала своему "шацу" 25 кабинет с мягкими диванами,
тяжелыми бархатными занавесами, дорогими коврами, бронзовыми статуэтками и
устроила целую жизнь пустой праздности;
ему это было ново и нравилось, а между тем талант его туск,
производительность исчезала; она сердилась за это, подстрекала его и в то же
время утягивала его больше и больше в буржуазный эпикуреизм 26.
Она была по-своему не глупа и имела гораздо больше силы и энергии, чем
он. Развитие ее было чисто немецкое, она бездну читала - но не то, что
нужно, училась всякой всячине - не доходя ни в чем до зенита. Отсутствие
женственной грации неприятно поражало в ней. От резкого голоса до угловатых
движений и угловатых черт лица, от холодных глаз до охотного низведения
разговора на двусмысленные предметы - у ней все было мужское. Она открыто
при всех волочилась за своим мужем так, как пожилые мужчины волочатся за
молоденькими девочками; она смотрела ему в глаза, указывала на него
взглядом, поправляла ему шейный платок, волосы и как-то возмутительно
нескромно хвалила его. При посторонних он конфузился, но в своем круге не
обращал на это никакого внимания, так, как занятый делом хозяин не замечает
усердия, с которым собака лижет ему сапоги и ласкается к нему. У них бывали
и сцены иногда из-за этого, после ухода гостей; но на другой день влюбленная
Эмма снова начинала ту же травлю любовью, и он снова выносил ее из-за
удобств жизни и из-за ее обо всем пекущейся опеки. (471)
До чего она избаловала своего миньона 27, всего лучше покажет следующий
анекдот.
Раз после обеда заходит к ним Ив. Тургенев. Он застает Г,
лежащего на диване. Эмма терла ему ногу и остановилась.
- Что ж ты перестала - продолжай, - сказал устало поэт.
- Вы больны? - спросил Тургенев.
- Нет, нисколько, но это очень приятно... Ну, что нового?
Они продолжали разговаривать, - Эмма потирать ноги.
Уверенная в том, что все удивляются ее мужу, она беспрестанно болтала о
нем, не замечая ни того, что это очень было скучно, ни того, что она ему
вредила анекдотами об его слабонервности и капризной требовательности. Для
нее все это казалось бесконечно милым и достойным запечатлеться на веки
веков в людской памяти - других это возмущало.
- Георг у меня стр
Сначала двадцатичетырехлетний поэт отпрянул назад от мысли о браке, и притом
о браке с особой очень некрасивой, с несколько юнкерскими манерами и громким
голосом: будущность открывала перед ним обе половины парадных дверей, -
какой же тут семейный покой, какая жена!...Но дочь банкира открывала, с
своей стороны, в настоящем мешки червонцев, путешествие по Италии, Париж,
страсбургские пироги и Clos de Vougeot... Поэт был беден, как Ир. Жить у
Фоллена нельзя было вечно, - поколебался он, поколебался и... принял
предложение, забыв старику Фоллену (деду Фогта) сказать спасибо (470)
Эмма сама мне рассказывала, как подробно и отчетливо поэт вел
переговоры о приданом. Он даже прислал из Цюриха рисунки мебели, гардин и
тому подобное и требовал, чтоб все это было выслано прежде свадьбы, - так он
требовал. О любви нечего было и думать; ее надобно было чем-нибудь заменить.
Эмма поняла это и решилась упрочить свою власть иными средствами. Проведя
несколько времени в Цюрихе, она повезла мужа в Италию и потом поселилась с
ним в Париже. Там она отделала своему "шацу" 25 кабинет с мягкими диванами,
тяжелыми бархатными занавесами, дорогими коврами, бронзовыми статуэтками и
устроила целую жизнь пустой праздности;
ему это было ново и нравилось, а между тем талант его туск,
производительность исчезала; она сердилась за это, подстрекала его и в то же
время утягивала его больше и больше в буржуазный эпикуреизм 26.
Она была по-своему не глупа и имела гораздо больше силы и энергии, чем
он. Развитие ее было чисто немецкое, она бездну читала - но не то, что
нужно, училась всякой всячине - не доходя ни в чем до зенита. Отсутствие
женственной грации неприятно поражало в ней. От резкого голоса до угловатых
движений и угловатых черт лица, от холодных глаз до охотного низведения
разговора на двусмысленные предметы - у ней все было мужское. Она открыто
при всех волочилась за своим мужем так, как пожилые мужчины волочатся за
молоденькими девочками; она смотрела ему в глаза, указывала на него
взглядом, поправляла ему шейный платок, волосы и как-то возмутительно
нескромно хвалила его. При посторонних он конфузился, но в своем круге не
обращал на это никакого внимания, так, как занятый делом хозяин не замечает
усердия, с которым собака лижет ему сапоги и ласкается к нему. У них бывали
и сцены иногда из-за этого, после ухода гостей; но на другой день влюбленная
Эмма снова начинала ту же травлю любовью, и он снова выносил ее из-за
удобств жизни и из-за ее обо всем пекущейся опеки. (471)
До чего она избаловала своего миньона 27, всего лучше покажет следующий
анекдот.
Раз после обеда заходит к ним Ив. Тургенев. Он застает Г,
лежащего на диване. Эмма терла ему ногу и остановилась.
- Что ж ты перестала - продолжай, - сказал устало поэт.
- Вы больны? - спросил Тургенев.
- Нет, нисколько, но это очень приятно... Ну, что нового?
Они продолжали разговаривать, - Эмма потирать ноги.
Уверенная в том, что все удивляются ее мужу, она беспрестанно болтала о
нем, не замечая ни того, что это очень было скучно, ни того, что она ему
вредила анекдотами об его слабонервности и капризной требовательности. Для
нее все это казалось бесконечно милым и достойным запечатлеться на веки
веков в людской памяти - других это возмущало.
- Георг у меня стр