ь свою деловую смышленость, она кокетничала ею. Притом
надобно сказать, что она серьезного практического смысла нигде не показала.
Хлопотать, говорить о ценах и кухарках, о мебели и материях - очень далеко
от дельного приложения. У нее в доме все шло безумным образом, потому что
все было подчинено ее мономании; она постоянно жила sur Ie qui vive 33,
смотрела в глаза мужу и подчиняла все существенные необходимости жизни и
даже здоровья и воспитания детей его капризам.
Г, естественно, рвался из дома и искал у нас гармоничного покоя.
Он видел в нас какую-то идеальную .семью, в которой он все любил, всему
поклонялся - детям столько же, сколько нам. Он мечтал о том, как бы уехать с
нами куда-нибудь вдаль - и оттуда спокойно досматривать пятое действие
темной европейской трагедии.
И при всем этом, кроме одинакового или очень близкого пониманья общих
дел, в нас мало было сходного.
Г как-то сводил все на свете на себя; он отдавался своекорыстно,
искал внимания, робко-самолюбиво был неуверен в себе и в то же время был
уверен в своем превосходстве. Все это вместе заставляло его кокетничать,
капризничать, быть иногда преднамеренно печальным, внимательным или
невнимательным. Ему был постоянно нужен проводник, наперсник, друг и раб
вместе (именно такой, как Эмма), который бы мог выносить (477) холодность и
упреки, когда его служба не нужна, и который при первом знаке готов снова
броситься сломя голову и делать с улыбкой и покорностью, что прикажут.
И я искал любви и дружбы, искал сочувствия, даже .рукоплесканий, и
вызывал их, но этой женски-кошачьей игры в depit 34 и объяснения, этой
вечной жажды внимания, холенья никогда во мне не было. Может, непринужденная
истинность, излишняя самонадеянность и здоровая простота моего поведения,
laisser aller 35 происходило тоже от самолюбия, может быть, я им накликал
беды на свою голову, но оно так. В смехе и горе, в любви и общих интересах я
отдавался искренно и мог наслаждаться и горевать, не думая о себе. С
крепкими мышцами и нервами я стоял независимо и самобытно и был готов горячо
подать другому руку - но сам не просил, как милостыни, ни помощи, ни опоры.
При такой противоположности нельзя себе представить, чтобы между мной и
Г не бывали иногда неприятные столкновения. Но, во-первых, он со
мной был гораздо осторожнее, чем с другими, во-вторых, он меня совершенно
обезоруживал грустным сознанием, что он виноват. Он не оправдывался, но во
имя дружбы просил снисхождения к слабой натуре, которую он сам знал и
осуждал. Я играл роль какого-то опекуна, защищал его от других и делал ему
замечания, которым он подчинялся. Его покорность сильно не нравилась Эмме -
она ревниво подтрунивала над этим.
Наступил 1849 год.
III. КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА
Мало-помалу в 1849 я стал замечать в Г разные перемены. Его
неровный нрав сделался еще больше неровным. На него находили припадки
невыносимой грусти и бессилия. Отец его жены окончательно потерял состояние;
спасенные остатки были нужны другим членам семейства - бедность грубее
стучалась в двери поэта... он -не мог думать о ней, не содрогаясь и (478) не
теряя всякого мужества. Эмма выбивалась из сил - занимала направо и налево,
забирала в долг, продавала вещи... и все это для того, чтоб он не заметил
настоящего положения дел. Она отказывала не только себе в вещах необходимых
- но не шила детям
надобно сказать, что она серьезного практического смысла нигде не показала.
Хлопотать, говорить о ценах и кухарках, о мебели и материях - очень далеко
от дельного приложения. У нее в доме все шло безумным образом, потому что
все было подчинено ее мономании; она постоянно жила sur Ie qui vive 33,
смотрела в глаза мужу и подчиняла все существенные необходимости жизни и
даже здоровья и воспитания детей его капризам.
Г, естественно, рвался из дома и искал у нас гармоничного покоя.
Он видел в нас какую-то идеальную .семью, в которой он все любил, всему
поклонялся - детям столько же, сколько нам. Он мечтал о том, как бы уехать с
нами куда-нибудь вдаль - и оттуда спокойно досматривать пятое действие
темной европейской трагедии.
И при всем этом, кроме одинакового или очень близкого пониманья общих
дел, в нас мало было сходного.
Г как-то сводил все на свете на себя; он отдавался своекорыстно,
искал внимания, робко-самолюбиво был неуверен в себе и в то же время был
уверен в своем превосходстве. Все это вместе заставляло его кокетничать,
капризничать, быть иногда преднамеренно печальным, внимательным или
невнимательным. Ему был постоянно нужен проводник, наперсник, друг и раб
вместе (именно такой, как Эмма), который бы мог выносить (477) холодность и
упреки, когда его служба не нужна, и который при первом знаке готов снова
броситься сломя голову и делать с улыбкой и покорностью, что прикажут.
И я искал любви и дружбы, искал сочувствия, даже .рукоплесканий, и
вызывал их, но этой женски-кошачьей игры в depit 34 и объяснения, этой
вечной жажды внимания, холенья никогда во мне не было. Может, непринужденная
истинность, излишняя самонадеянность и здоровая простота моего поведения,
laisser aller 35 происходило тоже от самолюбия, может быть, я им накликал
беды на свою голову, но оно так. В смехе и горе, в любви и общих интересах я
отдавался искренно и мог наслаждаться и горевать, не думая о себе. С
крепкими мышцами и нервами я стоял независимо и самобытно и был готов горячо
подать другому руку - но сам не просил, как милостыни, ни помощи, ни опоры.
При такой противоположности нельзя себе представить, чтобы между мной и
Г не бывали иногда неприятные столкновения. Но, во-первых, он со
мной был гораздо осторожнее, чем с другими, во-вторых, он меня совершенно
обезоруживал грустным сознанием, что он виноват. Он не оправдывался, но во
имя дружбы просил снисхождения к слабой натуре, которую он сам знал и
осуждал. Я играл роль какого-то опекуна, защищал его от других и делал ему
замечания, которым он подчинялся. Его покорность сильно не нравилась Эмме -
она ревниво подтрунивала над этим.
Наступил 1849 год.
III. КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА
Мало-помалу в 1849 я стал замечать в Г разные перемены. Его
неровный нрав сделался еще больше неровным. На него находили припадки
невыносимой грусти и бессилия. Отец его жены окончательно потерял состояние;
спасенные остатки были нужны другим членам семейства - бедность грубее
стучалась в двери поэта... он -не мог думать о ней, не содрогаясь и (478) не
теряя всякого мужества. Эмма выбивалась из сил - занимала направо и налево,
забирала в долг, продавала вещи... и все это для того, чтоб он не заметил
настоящего положения дел. Она отказывала не только себе в вещах необходимых
- но не шила детям