ило за проезд по железной дороге. К этому обвинению
возвратившиеся инсургенты прибавляли, что в Страсбурге, куда они добрались,
оборванные, голодные и без гроша денег после поражения, они обратились к
Гер за помощью - и получили отказ, Эмма даже не допустила их до него -
в то время как он жил в богатом отеле... "и носил желтые сафьяновые туфли".
Почему они именно это считали признаком роскоши, не знаю. Но о желтых туфлях
я слышал десять раз.
Все это случилось как во сне. В начале марта освободители in spe еще
пировали в Париже; в половине мая они, разбитые, переходили французскую
границу. Г, образумившись в Париже, увидел, что прежняя (475) садовая
дорожка к славе засыпана... действительность сурово напомнила ему о его
границе; он понял, что его положение - поэта своей жены и бежавшего с поля
диктатора - было неловко... Ему приходилось переродиться или идти ко дну.
Мне казалось (и вот где худшая ошибка моя), что мелкая сторона его характера
переработается. Мне казалось, что я могу ему помочь в этом - больше, чем
кто-нибудь.
И мог ли я иначе думать, когда человек ежедневно говорил (впоследствии
писал): "...Я знаю жалкую слабость моего характера, - твой характер яснее
моего и сильнее, - поддержи меня, будь мне старшим братом, отцом... У меня
нет близких людей - я на тебе сосредоточиваю все симпатии; любовью, дружбой
из меня можно сделать все, будь же не строг, а добр и снисходителен, не
отнимай руки твоей... да я и не выпущу ее, я уцеплюсь за тебя... В одном я
не только не уступлю тебе, но, может, сильнее тебя: в безграничной любви к
близким моему сердцу".
Он не лгал, но это его ни к чему не обязывало. Ведь и в баденское
восстание он шел не с тем, чтоб оставить своих товарищей в минуту боя, - но,
видя опасность, бежал.
Пока нет никакого столкновения, борьбы, пока не требуется ни усилия, ни
жертвы, - все может идти превосходно - целые годы, целая жизнь - но не
попадайся ничего на дороге - иначе быть беде - преступлению или стыду.
Зачем я не знал этого тогда!
К концу 1848 года Г стал у нас бывать почти всякий вечер - дома
ему было скучно. Действительно, Эмма ему страшно мешала. Она воротилась из
баденской экспедиции тою же, как поехала; внутреннего раздумья о случившемся
у нее не было; она была по-прежнему влюблена, довольна, болтлива - как будто
они возвратились после победы - по крайней мере без ран на спине. Ее
заботило одно - недостаток денег и положительная надежда вскоре их не иметь
совсем. Революция, которой она так неудачно помогла, не освободила Германию,
не покрыла лаврами чело поэта, но разорила вконец старика банкира, ее отца.
(476)
Она постоянно старалась рассеять мрачные мысли мужа, ей и в голову не
приходило, что он только этими грустными мыслями и может спастись.
Внешней, подвижной Эмме не было потребности на эту внутреннюю, глубокую
и, по-видимому, приносящую одну боль работу. Она принадлежала к тем
несложным натурам в два темпа, которые рубят своим entweder oder 32 всякий
гордиев узел - с правой или с левой стороны, все равно, - лишь бы как-нибудь
отделаться и снова торопиться - куда? этого-то они и сами не знают; она
врывалась середь речи или с анекдотом, или с дельным замечанием, но
дельность которого была низшего порядка. Уверенная, что между нами никто не
был одарен таким практическим смыслом, как она, и вместо того чтоб из
кокетства скрыват
возвратившиеся инсургенты прибавляли, что в Страсбурге, куда они добрались,
оборванные, голодные и без гроша денег после поражения, они обратились к
Гер за помощью - и получили отказ, Эмма даже не допустила их до него -
в то время как он жил в богатом отеле... "и носил желтые сафьяновые туфли".
Почему они именно это считали признаком роскоши, не знаю. Но о желтых туфлях
я слышал десять раз.
Все это случилось как во сне. В начале марта освободители in spe еще
пировали в Париже; в половине мая они, разбитые, переходили французскую
границу. Г, образумившись в Париже, увидел, что прежняя (475) садовая
дорожка к славе засыпана... действительность сурово напомнила ему о его
границе; он понял, что его положение - поэта своей жены и бежавшего с поля
диктатора - было неловко... Ему приходилось переродиться или идти ко дну.
Мне казалось (и вот где худшая ошибка моя), что мелкая сторона его характера
переработается. Мне казалось, что я могу ему помочь в этом - больше, чем
кто-нибудь.
И мог ли я иначе думать, когда человек ежедневно говорил (впоследствии
писал): "...Я знаю жалкую слабость моего характера, - твой характер яснее
моего и сильнее, - поддержи меня, будь мне старшим братом, отцом... У меня
нет близких людей - я на тебе сосредоточиваю все симпатии; любовью, дружбой
из меня можно сделать все, будь же не строг, а добр и снисходителен, не
отнимай руки твоей... да я и не выпущу ее, я уцеплюсь за тебя... В одном я
не только не уступлю тебе, но, может, сильнее тебя: в безграничной любви к
близким моему сердцу".
Он не лгал, но это его ни к чему не обязывало. Ведь и в баденское
восстание он шел не с тем, чтоб оставить своих товарищей в минуту боя, - но,
видя опасность, бежал.
Пока нет никакого столкновения, борьбы, пока не требуется ни усилия, ни
жертвы, - все может идти превосходно - целые годы, целая жизнь - но не
попадайся ничего на дороге - иначе быть беде - преступлению или стыду.
Зачем я не знал этого тогда!
К концу 1848 года Г стал у нас бывать почти всякий вечер - дома
ему было скучно. Действительно, Эмма ему страшно мешала. Она воротилась из
баденской экспедиции тою же, как поехала; внутреннего раздумья о случившемся
у нее не было; она была по-прежнему влюблена, довольна, болтлива - как будто
они возвратились после победы - по крайней мере без ран на спине. Ее
заботило одно - недостаток денег и положительная надежда вскоре их не иметь
совсем. Революция, которой она так неудачно помогла, не освободила Германию,
не покрыла лаврами чело поэта, но разорила вконец старика банкира, ее отца.
(476)
Она постоянно старалась рассеять мрачные мысли мужа, ей и в голову не
приходило, что он только этими грустными мыслями и может спастись.
Внешней, подвижной Эмме не было потребности на эту внутреннюю, глубокую
и, по-видимому, приносящую одну боль работу. Она принадлежала к тем
несложным натурам в два темпа, которые рубят своим entweder oder 32 всякий
гордиев узел - с правой или с левой стороны, все равно, - лишь бы как-нибудь
отделаться и снова торопиться - куда? этого-то они и сами не знают; она
врывалась середь речи или с анекдотом, или с дельным замечанием, но
дельность которого была низшего порядка. Уверенная, что между нами никто не
был одарен таким практическим смыслом, как она, и вместо того чтоб из
кокетства скрыват