ибли в столкновениях. Кровь заменялась слезами, опустошенные города -
разрушенными семьями, поли сражений - забытыми могилами. Автор "Арминия"
(имя его я забыл) попытался воспроизвести эту встречу двух миров у семейного
очага, одного, "идущего из леса в историю, другого, идущего из истории в
гроб.
Всемирная история, распускаясь в сказании, становится ближе .к нам,
соизмеримое, живее. Я был так увлечен "Арминием", что сам принялся писать
около 1833 года ряд исторических сцен в том же роде и их в 1834 критически
разбирал обер-полицеймейстер Цын(465)ский. Но, конечно, писавши их, мне не
приходило в мысль, что и я попаду в такое же столкновение, что и мой очаг
опустеет, раздавленный при встрече двух мировых колес истории.
Что там ни толкуют, а есть сходные стороны в наших отношениях к
европейцам. Наша цивилизация накожна, разврат груб, у нас из-под пудры колет
щетина и из-под белил виден загар, у нас есть лукавство диких, разврат
животных, уклончивость рабов, у нас везде являются кулаки и деньги - но мы
далеко отстали от наследственной, летучей тонкости западного растления. У
нас умственное развитие1 служит чистилищем и порукой. Исключений редки.
Образование у нас до последнего времени составляло предел, который много
гнусного и порочного не переходило.
На Заладе это не так. И вот почему мы легко отдаемся человеку,
касающемуся наших святынь, понимающему наши заветные мысли, смело говорящему
то, о чем мы привыкли молчать или говорить шепотом на ухо другу., Мы не
берем в расчет, что половина речей, от которых бьется наше сердце и
подымается наша грудь, сделались для Европы трюизмами, фразами; мы забываем,
сколько других испорченных страстей, страстей искусственных, старческих
напутано в душе современного человека, принадлежащего к этой выжившей
цивилизации. Он с малых лет бежит в обгонки, источен домогательством, болен
завистью, самолюбием, недосягаемым эпикуреизмом, мелким эгоизмом, перед
которыми падает всякое отношение, всякое чувство - ему нужна роля, позы- на
сцене, ему нужно во что бы ни стало удержать место, удовлетворить своим
страстям. Наш брат, степняк, получив удар, другой, часто не видя откуда,
оглушенный им, долго не приходит в себя, а потом бросается, как раненый
медведь, и ломает кругом деревья, и ревет и взметает землю, - но поздно, - ц
его противник его же указывает пальцем... Много еще разовьется ненависти и
прольется крови из-за этих двух разных возрастов ц воспитаний.
...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека... С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
II
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
покл
разрушенными семьями, поли сражений - забытыми могилами. Автор "Арминия"
(имя его я забыл) попытался воспроизвести эту встречу двух миров у семейного
очага, одного, "идущего из леса в историю, другого, идущего из истории в
гроб.
Всемирная история, распускаясь в сказании, становится ближе .к нам,
соизмеримое, живее. Я был так увлечен "Арминием", что сам принялся писать
около 1833 года ряд исторических сцен в том же роде и их в 1834 критически
разбирал обер-полицеймейстер Цын(465)ский. Но, конечно, писавши их, мне не
приходило в мысль, что и я попаду в такое же столкновение, что и мой очаг
опустеет, раздавленный при встрече двух мировых колес истории.
Что там ни толкуют, а есть сходные стороны в наших отношениях к
европейцам. Наша цивилизация накожна, разврат груб, у нас из-под пудры колет
щетина и из-под белил виден загар, у нас есть лукавство диких, разврат
животных, уклончивость рабов, у нас везде являются кулаки и деньги - но мы
далеко отстали от наследственной, летучей тонкости западного растления. У
нас умственное развитие1 служит чистилищем и порукой. Исключений редки.
Образование у нас до последнего времени составляло предел, который много
гнусного и порочного не переходило.
На Заладе это не так. И вот почему мы легко отдаемся человеку,
касающемуся наших святынь, понимающему наши заветные мысли, смело говорящему
то, о чем мы привыкли молчать или говорить шепотом на ухо другу., Мы не
берем в расчет, что половина речей, от которых бьется наше сердце и
подымается наша грудь, сделались для Европы трюизмами, фразами; мы забываем,
сколько других испорченных страстей, страстей искусственных, старческих
напутано в душе современного человека, принадлежащего к этой выжившей
цивилизации. Он с малых лет бежит в обгонки, источен домогательством, болен
завистью, самолюбием, недосягаемым эпикуреизмом, мелким эгоизмом, перед
которыми падает всякое отношение, всякое чувство - ему нужна роля, позы- на
сцене, ему нужно во что бы ни стало удержать место, удовлетворить своим
страстям. Наш брат, степняк, получив удар, другой, часто не видя откуда,
оглушенный им, долго не приходит в себя, а потом бросается, как раненый
медведь, и ломает кругом деревья, и ревет и взметает землю, - но поздно, - ц
его противник его же указывает пальцем... Много еще разовьется ненависти и
прольется крови из-за этих двух разных возрастов ц воспитаний.
...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека... С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
II
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
покл