сех... разговор не клеился, всем сделалось не по
себе; налитое вино выдыхалось, натянутые шутки не веселили. Кто-то, увидя
рассвет, отдернул занавесь, и лица осветились синевато-бледным цветом, как
на римской оргии Кутюра.
Все были печальны; и задыхался от грусти.
Жена моя сидела на небольшом диване; перед .ней на коленях и скрывая
лицо на ее груди стояла младшая дочь Т. "Consuelo di sua alma" 8 -
как она ее звала. Она любила страстно мою жену и ехала от нее поневоле в
глушь деревенской жизни; ее сестра грустно стояла возле. Консуэла шептала
что-то сквозь слез, а в двух шагах молча и мрачно сидела М. Ф.; она давно
свыклась с покорностью судьбе, она знала жизнь, и в ее глазах было просто
"Прощайте", в то время как сквозь слезы молодых девушек все-таки
просвечивало "До свиданья".
Потом мы поехали их провожать. В высоком пустом каменном амбаркадере
было пронзительно холодно, двери хлопали неистово, и сквозной ветер дул со
всех сторон. Мы уселись в углу на лавке; Т пошел хлопотать с
чемоданами. Вдруг дверь отворилась, и два пьяных старика шумно взошли в
залу. Платьи их были замараны, лица искажены, от .них несло диким развратом.
Они (457) взошли, ругаясь, один хотел ударить другого, тот посторонился и,
размахнувшись что есть силы, ударил его самого в лицо; пьяный старик полетел
со всех ног. Голова его с каким-то дребезжащим, пронзительным звуком
щелкнулась о каменный пол; он вскрикнул, приподнял голову, кровь лилась
ручьями по седым волосам и камням. Полиция и пассажиры с неистовством
бросились на другого старика.
С вечера раздраженные, взволнованные, в натянутом состоянии, мы
крепились, но страшное эхо, раздавшееся в огромной зале от костяного звука
ударившегося черепа, произвело во всех что-то истерическое. Наш дом и весь
наш круг был во все времена чист и свободен от "траги-нервических явлений",
но это было сверх сил; я чувствовал дрожь во всем теле, жена моя была близка
к обмороку, а тут звонок - пора, пора! - и мы остались вдруг за решеткой -
одни.
Ничего нет грубее и оскорбительнее для расстающегося, как полицейские
меры во Франции на железных дорогах; они крадут у остающегося последние
две-три минуты... Они еще тут, машина не свистнула еще, поезд не отошел, но
между вами загородка, стена и рука полицейского, - а вам хочется видеть, как
сядут, как тронутся с места, потом следить за отдалением, за пылью, дымом,
точкой, следить, когда уж ничего не видать...
...Молча приехали мы домой. Жена моя тихо проплакала всю дорогу, жаль
ей было своей Консуэлы: по временам, завертываясь в шаль, она спрашивала
меня: "Помнишь этот звук? он у меня в ушах".
Дома я уговорил ее прилечь, а сам сел читать газеты; читал, читал и
premiers-Paris 9, и фельетоны, и смесь, взглянул на часы - еще не было
двенадцати... Вот день! Я пошел к А, он тоже ехал на днях; с ним
отправились мы гулять, улицы были скучнее чтения, такая тоска... точно
угрызения совести томили меня. "Пойдемте ко мне обедать", - сказал я, и мы
пошли. Жена моя была решительно больна.
Вечер был бессвязен, глуп.
- Итак, решено, - спросил я А прощаясь, - вы едете в конце
недели?
- Решено. (458)
- Жутко будет вам в России.
- Что делать, мне ехать необходимо; в Петербурге я" не останусь, уеду в
деревню. Ведь и здесь теперь не бог знает как хорошо, как бы вам не пришлось
раскаяться, что
себе; налитое вино выдыхалось, натянутые шутки не веселили. Кто-то, увидя
рассвет, отдернул занавесь, и лица осветились синевато-бледным цветом, как
на римской оргии Кутюра.
Все были печальны; и задыхался от грусти.
Жена моя сидела на небольшом диване; перед .ней на коленях и скрывая
лицо на ее груди стояла младшая дочь Т. "Consuelo di sua alma" 8 -
как она ее звала. Она любила страстно мою жену и ехала от нее поневоле в
глушь деревенской жизни; ее сестра грустно стояла возле. Консуэла шептала
что-то сквозь слез, а в двух шагах молча и мрачно сидела М. Ф.; она давно
свыклась с покорностью судьбе, она знала жизнь, и в ее глазах было просто
"Прощайте", в то время как сквозь слезы молодых девушек все-таки
просвечивало "До свиданья".
Потом мы поехали их провожать. В высоком пустом каменном амбаркадере
было пронзительно холодно, двери хлопали неистово, и сквозной ветер дул со
всех сторон. Мы уселись в углу на лавке; Т пошел хлопотать с
чемоданами. Вдруг дверь отворилась, и два пьяных старика шумно взошли в
залу. Платьи их были замараны, лица искажены, от .них несло диким развратом.
Они (457) взошли, ругаясь, один хотел ударить другого, тот посторонился и,
размахнувшись что есть силы, ударил его самого в лицо; пьяный старик полетел
со всех ног. Голова его с каким-то дребезжащим, пронзительным звуком
щелкнулась о каменный пол; он вскрикнул, приподнял голову, кровь лилась
ручьями по седым волосам и камням. Полиция и пассажиры с неистовством
бросились на другого старика.
С вечера раздраженные, взволнованные, в натянутом состоянии, мы
крепились, но страшное эхо, раздавшееся в огромной зале от костяного звука
ударившегося черепа, произвело во всех что-то истерическое. Наш дом и весь
наш круг был во все времена чист и свободен от "траги-нервических явлений",
но это было сверх сил; я чувствовал дрожь во всем теле, жена моя была близка
к обмороку, а тут звонок - пора, пора! - и мы остались вдруг за решеткой -
одни.
Ничего нет грубее и оскорбительнее для расстающегося, как полицейские
меры во Франции на железных дорогах; они крадут у остающегося последние
две-три минуты... Они еще тут, машина не свистнула еще, поезд не отошел, но
между вами загородка, стена и рука полицейского, - а вам хочется видеть, как
сядут, как тронутся с места, потом следить за отдалением, за пылью, дымом,
точкой, следить, когда уж ничего не видать...
...Молча приехали мы домой. Жена моя тихо проплакала всю дорогу, жаль
ей было своей Консуэлы: по временам, завертываясь в шаль, она спрашивала
меня: "Помнишь этот звук? он у меня в ушах".
Дома я уговорил ее прилечь, а сам сел читать газеты; читал, читал и
premiers-Paris 9, и фельетоны, и смесь, взглянул на часы - еще не было
двенадцати... Вот день! Я пошел к А, он тоже ехал на днях; с ним
отправились мы гулять, улицы были скучнее чтения, такая тоска... точно
угрызения совести томили меня. "Пойдемте ко мне обедать", - сказал я, и мы
пошли. Жена моя была решительно больна.
Вечер был бессвязен, глуп.
- Итак, решено, - спросил я А прощаясь, - вы едете в конце
недели?
- Решено. (458)
- Жутко будет вам в России.
- Что делать, мне ехать необходимо; в Петербурге я" не останусь, уеду в
деревню. Ведь и здесь теперь не бог знает как хорошо, как бы вам не пришлось
раскаяться, что