остаетесь.
Я тогда еще мог возвратиться, корабли не были сожжены, Ребильо и Карлье
не писали еще своих доносов, но внутри дело было решено. Слова А
между тем все-таки неприятно коснулись моих обнаженных нерв, и подумал и
отвечал:
- Нет, для меня выбора нет, я должен остаться и если раскаюсь, то
скорее в том, что не взял ружье, когда мне его подавал работник за
баррикадой на Place Mau-bert. \
Много раз в минуты отчаяния и слабости, когда горечь переполняла меру,
когда вся моя жизнь казалась мне одной продолжительной ошибкой, когда я
сомневался в самом себе, в последнем, в остальном, приходили мне в голову
эти слова: "Зачем не взял я ружья у работника и не остался за баррикадой?"
Невзначай сраженный пулей, я унес бы с собой в могилу еще два-три верования.
И опять потянулось время... день за день... серое, скучное... Мелькали
люди, сближались на день, проходили мимо, исчезали, гибли. К зиме стали
являться изгнанники других стран, спасшиеся матросы других кораблекрушений;
полные самоуверенности, надежд, они принимали реакцию, подымавшуюся во всей
Европе, за мимолетный ветер, за легкую неудачу, они ждали завтра, через
неделю свой черед...
Я чувствовал, что они ошибаются, но мне нравилась их ошибка, я старался
быть непоследовательным, боролся с собой и жил в каком-то тревожном
раздражении. Время это осталось у меня в памяти как чадный, угарный день...
Я метался от тоски туда, сюда, искал рассеяний в книгах... в шуме, в
домашнем отшельничестве, на людях, но все чего-то недоставало, смех не
веселил, тяжело пьянило вино, музыка резала по сердцу, и веселая беседа
окончивалась почти всегда мрачным молчанием.
Внутри все было оскорблено, все опрокинуто, очевидные противуречия,
хаос; снова ломка, снова ничего нет. Давно оконченные основы нравственного
быта превращались опять в вопросы; факты сурово подымались со всех (459)
сторон и опровергали их. Сомнение заносило свою тяжелую ногу на последние
достояния; оно перетряхивало не церковную ризницу, не докторские мантии, а
революционные знамена... из общих идей оно пробиралось в жизнь. Пропасть
лежит между теоретическим отрицанием и сомнением, переходящим в поведение:
мысль смела, язык дерзок, он легко произносит слова, которых сердце боится;
в груди еще тлеют верования и надежды, тогда когда забежавший ум качает
головой. Сердце отстает, потому что любит, и когда ум приговаривает и
казнит, оно еще прощается.
Может, в юности, когда все кипит и несется, когда так много будущего,
когда потеря одних верований расчищает место другим; может, в старости,
когда все становится безразлично от устали, - эти переломы делаются легче,
но nel mezzo del camino di nostra vita 10 они достаются не даром.
Что ж, наконец, все это шутка? Все заветное, что мы любили, к чему
стремились, чему жертвовали. Жизнь обманула, история обманула, обманула в
свою пользу; ей нужны для закваски сумасшедшие, и дела нет, что с ними
будет, когда они придут в себя: она их употребила - пусть доживают свой век
в инвалидном доме. Стыд, досада! А тут возле простосердечные друзья жмут
плечами, удивляются вашему малодушию, вашему нетерпению, ждут завтрашнего
дня и, вечно озабоченные, вечно занятые одним и тем же, ничего не понимают,
не останавливаются ни перед чем, вечно идут - и все ни с места... Они вас
судят, утешают, журят - какая с
Я тогда еще мог возвратиться, корабли не были сожжены, Ребильо и Карлье
не писали еще своих доносов, но внутри дело было решено. Слова А
между тем все-таки неприятно коснулись моих обнаженных нерв, и подумал и
отвечал:
- Нет, для меня выбора нет, я должен остаться и если раскаюсь, то
скорее в том, что не взял ружье, когда мне его подавал работник за
баррикадой на Place Mau-bert. \
Много раз в минуты отчаяния и слабости, когда горечь переполняла меру,
когда вся моя жизнь казалась мне одной продолжительной ошибкой, когда я
сомневался в самом себе, в последнем, в остальном, приходили мне в голову
эти слова: "Зачем не взял я ружья у работника и не остался за баррикадой?"
Невзначай сраженный пулей, я унес бы с собой в могилу еще два-три верования.
И опять потянулось время... день за день... серое, скучное... Мелькали
люди, сближались на день, проходили мимо, исчезали, гибли. К зиме стали
являться изгнанники других стран, спасшиеся матросы других кораблекрушений;
полные самоуверенности, надежд, они принимали реакцию, подымавшуюся во всей
Европе, за мимолетный ветер, за легкую неудачу, они ждали завтра, через
неделю свой черед...
Я чувствовал, что они ошибаются, но мне нравилась их ошибка, я старался
быть непоследовательным, боролся с собой и жил в каком-то тревожном
раздражении. Время это осталось у меня в памяти как чадный, угарный день...
Я метался от тоски туда, сюда, искал рассеяний в книгах... в шуме, в
домашнем отшельничестве, на людях, но все чего-то недоставало, смех не
веселил, тяжело пьянило вино, музыка резала по сердцу, и веселая беседа
окончивалась почти всегда мрачным молчанием.
Внутри все было оскорблено, все опрокинуто, очевидные противуречия,
хаос; снова ломка, снова ничего нет. Давно оконченные основы нравственного
быта превращались опять в вопросы; факты сурово подымались со всех (459)
сторон и опровергали их. Сомнение заносило свою тяжелую ногу на последние
достояния; оно перетряхивало не церковную ризницу, не докторские мантии, а
революционные знамена... из общих идей оно пробиралось в жизнь. Пропасть
лежит между теоретическим отрицанием и сомнением, переходящим в поведение:
мысль смела, язык дерзок, он легко произносит слова, которых сердце боится;
в груди еще тлеют верования и надежды, тогда когда забежавший ум качает
головой. Сердце отстает, потому что любит, и когда ум приговаривает и
казнит, оно еще прощается.
Может, в юности, когда все кипит и несется, когда так много будущего,
когда потеря одних верований расчищает место другим; может, в старости,
когда все становится безразлично от устали, - эти переломы делаются легче,
но nel mezzo del camino di nostra vita 10 они достаются не даром.
Что ж, наконец, все это шутка? Все заветное, что мы любили, к чему
стремились, чему жертвовали. Жизнь обманула, история обманула, обманула в
свою пользу; ей нужны для закваски сумасшедшие, и дела нет, что с ними
будет, когда они придут в себя: она их употребила - пусть доживают свой век
в инвалидном доме. Стыд, досада! А тут возле простосердечные друзья жмут
плечами, удивляются вашему малодушию, вашему нетерпению, ждут завтрашнего
дня и, вечно озабоченные, вечно занятые одним и тем же, ничего не понимают,
не останавливаются ни перед чем, вечно идут - и все ни с места... Они вас
судят, утешают, журят - какая с