сталь, страдание, истощение сил и
неестественное напряжение нерв. Раз, часу во втором ночи, мне показалось,
что Тата не дышит; я смотрел на нее, скрывая ужас; жена моя догадалась.
- У меня кружится в голове, - сказала она мне, - дай воды.
Когда я подал стакан, она была без чувств. И. Т, приходивший
делить мрачные часы наши, побежал в аптеку за аммониаком, я стоял неподвижно
между двумя; обмершими телами, смотрел на них и ничего не делал. Горничная
терла руки, мочила виски моей жене. Через несколько минут она пришла в себя.
- Что? - опросила она.
- Кажется, Тата открывала глаза, - сказала наша добрая, милая Луиза.
Я посмотрел - будто просыпается; я назвал ее шепотом по имени, она
раскрыла глаза и улыбнулась черными, сухими и растреснувшими губами. С этой
минуты здоровье стало возвращаться.
Есть яды, которые злее, мучительнее разлагают человека, нежели детские
болезни, Я и их знаю, но тупого яда, берущего истомой, обессиливающего в
тиши, оскорбляющего страшной ролей праздного свидетеля, - хуже нет, (462)
Тот, кто раз на своих руках держал младенца и чувствовал, как он
холодел, тяжелел, становился каменным;
кто слышал последний стон, которым тщедушный организм умоляет о пощаде,
о спасении, просится остаться на свете; кто видел на своем столе красивый
гробик, обитый розовым атласом, и беленькое платьице с кружевами, так
отличающееся от желтого личика, - тог при каждой детской болезни будет
думать: "Отчего же не быть и другому гробику вот на этом столе?"
Несчастие - самая плохая школа! Конечно, человек, много испытавший,
выносливее, но ведь это оттого, что. душа его помята, ослаблена. Человек
изнашивается и становится трусливее от перенесенного. Он теряет ту
уверенность в завтрашнем дне, без которой ничего делать нельзя; он
становится равнодушнее, потому что свыкается с страшными мыслями, наконец он
боится несчастий, то есть боится снова перечувствовать ряд щемящих
страданий, ряд замираний сердца, которых память не разносится с тучами.
Стон больного ребенка наводит на меня такой внутренний ужас, обдает
таким холодом, что я должен делать большие усилия, чтоб победить эту чисто
нервную память.
На другое утро той же ночи я в первый раз пошел пройтиться; на дворе
было холодно, тротуары были слегка посыпаны инеем, но, несмотря ни на холод,
ни на ранний час, толпы народа покрывали бульвары, мальчишки с криком
продавали бюльтени: слишком пять миллионов голосов клали связанную Францию к
ногам Людовика-Наполеона.
Осиротевшая передняя,, наконец, нашла своего барина! ...В это-то
напряженное, тяжелое время испытаний является в нашем кругу личность,
внесшая собою иной ряд несчастий, сгубивший в частном быте еще больше, чем
черные Июньские дни - в общем. Личность эта быстро ^подошла к нам, втесняет
себя, не давая образумиться... В обыкновенное время я скоро знакомлюсь и
туго сближаюсь с людьми, но время-то тогда, скажу еще раз, не было
обыкновенное.
Все нервы были открыты и болели, ничтожные встречи, неважные
напоминовенья потрясали весь организм. Помню я, например, как дня три после
канонады я бродил по предместью св. Антония; все еще носило свежие следы
свирепого боя; развалившиеся стены, неснятые (463) баррикады, испуганные,
бледные, чего-то искавшие женщины, дети, рывшиеся в мусоре... Я сел на стул
перед небольшим кафе
неестественное напряжение нерв. Раз, часу во втором ночи, мне показалось,
что Тата не дышит; я смотрел на нее, скрывая ужас; жена моя догадалась.
- У меня кружится в голове, - сказала она мне, - дай воды.
Когда я подал стакан, она была без чувств. И. Т, приходивший
делить мрачные часы наши, побежал в аптеку за аммониаком, я стоял неподвижно
между двумя; обмершими телами, смотрел на них и ничего не делал. Горничная
терла руки, мочила виски моей жене. Через несколько минут она пришла в себя.
- Что? - опросила она.
- Кажется, Тата открывала глаза, - сказала наша добрая, милая Луиза.
Я посмотрел - будто просыпается; я назвал ее шепотом по имени, она
раскрыла глаза и улыбнулась черными, сухими и растреснувшими губами. С этой
минуты здоровье стало возвращаться.
Есть яды, которые злее, мучительнее разлагают человека, нежели детские
болезни, Я и их знаю, но тупого яда, берущего истомой, обессиливающего в
тиши, оскорбляющего страшной ролей праздного свидетеля, - хуже нет, (462)
Тот, кто раз на своих руках держал младенца и чувствовал, как он
холодел, тяжелел, становился каменным;
кто слышал последний стон, которым тщедушный организм умоляет о пощаде,
о спасении, просится остаться на свете; кто видел на своем столе красивый
гробик, обитый розовым атласом, и беленькое платьице с кружевами, так
отличающееся от желтого личика, - тог при каждой детской болезни будет
думать: "Отчего же не быть и другому гробику вот на этом столе?"
Несчастие - самая плохая школа! Конечно, человек, много испытавший,
выносливее, но ведь это оттого, что. душа его помята, ослаблена. Человек
изнашивается и становится трусливее от перенесенного. Он теряет ту
уверенность в завтрашнем дне, без которой ничего делать нельзя; он
становится равнодушнее, потому что свыкается с страшными мыслями, наконец он
боится несчастий, то есть боится снова перечувствовать ряд щемящих
страданий, ряд замираний сердца, которых память не разносится с тучами.
Стон больного ребенка наводит на меня такой внутренний ужас, обдает
таким холодом, что я должен делать большие усилия, чтоб победить эту чисто
нервную память.
На другое утро той же ночи я в первый раз пошел пройтиться; на дворе
было холодно, тротуары были слегка посыпаны инеем, но, несмотря ни на холод,
ни на ранний час, толпы народа покрывали бульвары, мальчишки с криком
продавали бюльтени: слишком пять миллионов голосов клали связанную Францию к
ногам Людовика-Наполеона.
Осиротевшая передняя,, наконец, нашла своего барина! ...В это-то
напряженное, тяжелое время испытаний является в нашем кругу личность,
внесшая собою иной ряд несчастий, сгубивший в частном быте еще больше, чем
черные Июньские дни - в общем. Личность эта быстро ^подошла к нам, втесняет
себя, не давая образумиться... В обыкновенное время я скоро знакомлюсь и
туго сближаюсь с людьми, но время-то тогда, скажу еще раз, не было
обыкновенное.
Все нервы были открыты и болели, ничтожные встречи, неважные
напоминовенья потрясали весь организм. Помню я, например, как дня три после
канонады я бродил по предместью св. Антония; все еще носило свежие следы
свирепого боя; развалившиеся стены, неснятые (463) баррикады, испуганные,
бледные, чего-то искавшие женщины, дети, рывшиеся в мусоре... Я сел на стул
перед небольшим кафе