жествовала. А домы предместья св. Антония еще
дымились, стены, разбитые ядрами, обваливались, раскрытая внутренность
комнат представляла каменные раны, сломанная мебель тлела" куски разбитых
зеркал мерцали...А где же хозяева, жильцы? - об них никто и не думал...
местами посыпали песком, кровь все-таки выступала... К Пантеону, разбитому
ядрами, не подпускали, по бульварам стояли палатки, лошади глодали береженые
деревья Елиоейских полей; на Place de la Concorde везде было сено,
кирасирские латы, седла, в Тюльерийском саду солдаты у решетки варили суп.
Париж этого не видал и в 1814 году.
Прошло еще несколько дней - и Париж стал принимать обычный вид, толпы
праздношатающихся снова явились на бульварах, нарядные дамы ездили в
колясках и кабриолетах смотреть развалины домов и следы отчаянного боя...
одни частые патрули и партии арестантов напоминали страшные дни, тогда
только стало уясняться прошедшее. У Байрона есть описание ночной битвы:
кро(452)вавые подробности ее скрыты темнотою; при рассвете, когда битва
давно кончена, видны ее остатки: клинок, окровавленная одежда. Вот этот-то
рассвет наставал теперь в душе, он осветил страшное опустошение. Половина
надежд, половина верований была убита, мысли отрицания, отчаяния бродили в
голове, укоренялись. Предполагать нельзя было, чтоб в душе нашей, прошедшей
через столько опытов, попытанной современным скептицизмом, оставалось так
много истребляемого".
Natalie писала около того же времени в Москву: "Я смотрю на детей и
плачу, мне становится страшно, я не смею больше желать, чтоб они были живы,
может, и их ждет такая же ужасная доля".
В этих словах отголосок всего пережитого - в них виднеются и омнибусы,
набитые трупами, и пленные с связанными руками, провожаемые ругательствами,
и бедный глухонемой мальчик, подстреленный в нескольких шагах от наших ворот
за то, что не слышал "passez au large!" 6
И как же иначе могло это отразиться на душе женщины, так несчастно,
глубоко понимавшей все печальное... Тут и светлые характеры стали мрачны,
исполнены желчи - какая-то злая боль ныла внутри и какой-то родовой стыд
делал - неловким жизнь.
Не фантастическое горе по идеалам, не воспоминанья девичьих слез и
христианского романтизма всплыли еще раз надо всем в душе Natalie - а скорбь
истинная, тяжелая, не по женским плечам. Живой интерес Natalie к общему не
охладел, напротив, он сделался живою болью. Это было сокрушение сестры,
материнский плач на печальном поле только что миновавшей битвы. Она была в
самом деле то, что Рашель лгала своей "Марсельезой".
Наскучив, бесплодными спорами, я схватился за перо и сам себе, с
каким-то внутренним озлоблением убивал прежние упования и надежды; ломавшая,
мучившая меня сила исходила этими страницами заклинаний и обид, в которых и
теперь, перечитывая, я чувствую лихорадочную кровь и негодование,
выступающее через край, - это был выход.
У нее не было его. Утром дети, вечером наши раздраженные, злые споры, -
споры прозекторов с плохими лекарями. Она страдала, а я вместо врачеванья
подавал (453) горькую чашу скептицизма и иронии. Если б за ее больной душой
я вполовину так ухаживал, как ходил потом за ее больным телом... я не
допустил бы побегам от разъедающего корня проникнуть во все стороны. Я сам
их укрепил и вырастил, не изведая, может ли она вынести их, сладить с ними.
С
дымились, стены, разбитые ядрами, обваливались, раскрытая внутренность
комнат представляла каменные раны, сломанная мебель тлела" куски разбитых
зеркал мерцали...А где же хозяева, жильцы? - об них никто и не думал...
местами посыпали песком, кровь все-таки выступала... К Пантеону, разбитому
ядрами, не подпускали, по бульварам стояли палатки, лошади глодали береженые
деревья Елиоейских полей; на Place de la Concorde везде было сено,
кирасирские латы, седла, в Тюльерийском саду солдаты у решетки варили суп.
Париж этого не видал и в 1814 году.
Прошло еще несколько дней - и Париж стал принимать обычный вид, толпы
праздношатающихся снова явились на бульварах, нарядные дамы ездили в
колясках и кабриолетах смотреть развалины домов и следы отчаянного боя...
одни частые патрули и партии арестантов напоминали страшные дни, тогда
только стало уясняться прошедшее. У Байрона есть описание ночной битвы:
кро(452)вавые подробности ее скрыты темнотою; при рассвете, когда битва
давно кончена, видны ее остатки: клинок, окровавленная одежда. Вот этот-то
рассвет наставал теперь в душе, он осветил страшное опустошение. Половина
надежд, половина верований была убита, мысли отрицания, отчаяния бродили в
голове, укоренялись. Предполагать нельзя было, чтоб в душе нашей, прошедшей
через столько опытов, попытанной современным скептицизмом, оставалось так
много истребляемого".
Natalie писала около того же времени в Москву: "Я смотрю на детей и
плачу, мне становится страшно, я не смею больше желать, чтоб они были живы,
может, и их ждет такая же ужасная доля".
В этих словах отголосок всего пережитого - в них виднеются и омнибусы,
набитые трупами, и пленные с связанными руками, провожаемые ругательствами,
и бедный глухонемой мальчик, подстреленный в нескольких шагах от наших ворот
за то, что не слышал "passez au large!" 6
И как же иначе могло это отразиться на душе женщины, так несчастно,
глубоко понимавшей все печальное... Тут и светлые характеры стали мрачны,
исполнены желчи - какая-то злая боль ныла внутри и какой-то родовой стыд
делал - неловким жизнь.
Не фантастическое горе по идеалам, не воспоминанья девичьих слез и
христианского романтизма всплыли еще раз надо всем в душе Natalie - а скорбь
истинная, тяжелая, не по женским плечам. Живой интерес Natalie к общему не
охладел, напротив, он сделался живою болью. Это было сокрушение сестры,
материнский плач на печальном поле только что миновавшей битвы. Она была в
самом деле то, что Рашель лгала своей "Марсельезой".
Наскучив, бесплодными спорами, я схватился за перо и сам себе, с
каким-то внутренним озлоблением убивал прежние упования и надежды; ломавшая,
мучившая меня сила исходила этими страницами заклинаний и обид, в которых и
теперь, перечитывая, я чувствую лихорадочную кровь и негодование,
выступающее через край, - это был выход.
У нее не было его. Утром дети, вечером наши раздраженные, злые споры, -
споры прозекторов с плохими лекарями. Она страдала, а я вместо врачеванья
подавал (453) горькую чашу скептицизма и иронии. Если б за ее больной душой
я вполовину так ухаживал, как ходил потом за ее больным телом... я не
допустил бы побегам от разъедающего корня проникнуть во все стороны. Я сам
их укрепил и вырастил, не изведая, может ли она вынести их, сладить с ними.
С