амая жизнь наша устроилась странно. Редко бывали тихие вечера интимной
беседы, мирного покоя. Мы не умели еще запирать дверей от посторонних. К
концу года начали отовсюду являться гонимые из всех стран - бездомные
скитальцы; они искали от скуки, от одиночества какого-нибудь дружеского
крова и теплого привета.
Вот как она писала об этом: "Мне надоели китайские тени, я не знаю,
зачем и кого я вижу, знаю только, что слишком много вижу людей; все хорошие
люди, иногда, мне кажется, я была бы с ними с удовольствием, а так слишком
часто, жизнь так похожа на капель весною - кап, кап, кап, кап - все утро
забота о Саше, о Наташе, и весь день эта забота, я не могу сосредоточиться
ни на одну минуту, рассеянна так, что мне становится иногда страшно и
больно; приходит вечер, дети укладываются, - ну, кажется, отдохну, - нет,
пошли бродить хорошие люди, и от этого пуще тяжело, что хорошие люди; иначе
я была бы совсем одна, а тут я не одна, и присутствия их не чувствую, будто
дым кругом бродит, глаза ест, дышать тяжело, а уйдут - ничего не остается...
Настает завтра - все то же, настает другое завтра - все то же. Никому
другому я бы не сказала этого, - примут за жадобу, подумают, что недовольна
жизнию. Ты понимаешь меня, ты знаешь, что я ни с кем в свете не променялась
бы; это минутное негодование, усталь... Струя свежего воздуха - и я
воскресаю во всей силе..." (21 ноября 1848.).
"Если б все говорить, что проходит по голове, мне иногда так страшно
становится, глядя на детей... что за смелость, что за дерзость заставить
жить новое существо и не иметь ничего, ничего для того, чтоб сделать жизнь
его счастливою - это страшно, иногда я кажусь себе преступницей; легче
отнять жизнь, нежели дать, если б это делалось с сознанием. Я еще не
встречала никого, про кого могла бы сказать: "Вот если б мой ребенок был
такой", то есть если б его жизнь была такая... Мой взгляд упрощается больше
и больше. Вскоре после рождений (451) Саши я желала, чтоб он был великий
человек, позже - чтоб он был тем, другим... наконец, я хочу, чтоб..."
Тут письмо перервано тифоидной горячкой Таты, вполне развившейся, но 15
дек добавлено: "Ну, так я хотела сказать тогда, что теперь я ничего не
хочу сделать из детей, лишь бы им жилось весело и хорошо - а остальное все
пустяки..."
24 янв 1849. "Как бы я хотела иногда тоже бегать по-мышиному и
чтоб эта беготня меня интересовала, а то быть так праздной, так праздной
среди этой суеты, среди этих необходимостей - а заняться тем, чем бы я
хотела, нельзя; как мучительно чувствовать себя всегда в такой дисгармонии с
окружающими - я не говорю о самом тесном круге - да, если б можно было в нем
заключиться, - нельзя. Хочется далее, вон - но хорошо было идти вон, когда
мы были в Италии. А теперь - что же это? Тридцать лет - и те же стремлений,
та же (жажда, та же неудовлетворенность - да, я это говорю громко. А Наташа
подошла на этом слове и так крепко меня расцеловала... Неудовлетворенность?
- я слишком счастлива, la vie deborde 7... Но
Отчего ж на свет
Глядеть хочется,
Облетать его
Душа просится?
Только с тобой я так могу говорить, ты меня поймешь оттого, что ты так
же слаба, как я, но с другими, кто сильнее и слабее, я бы не хотела так
говорить, не хотела, чтоб они слышали, как и говорю. Для них я найду другое.
Потом меня пугает мое равнодушие; так н
беседы, мирного покоя. Мы не умели еще запирать дверей от посторонних. К
концу года начали отовсюду являться гонимые из всех стран - бездомные
скитальцы; они искали от скуки, от одиночества какого-нибудь дружеского
крова и теплого привета.
Вот как она писала об этом: "Мне надоели китайские тени, я не знаю,
зачем и кого я вижу, знаю только, что слишком много вижу людей; все хорошие
люди, иногда, мне кажется, я была бы с ними с удовольствием, а так слишком
часто, жизнь так похожа на капель весною - кап, кап, кап, кап - все утро
забота о Саше, о Наташе, и весь день эта забота, я не могу сосредоточиться
ни на одну минуту, рассеянна так, что мне становится иногда страшно и
больно; приходит вечер, дети укладываются, - ну, кажется, отдохну, - нет,
пошли бродить хорошие люди, и от этого пуще тяжело, что хорошие люди; иначе
я была бы совсем одна, а тут я не одна, и присутствия их не чувствую, будто
дым кругом бродит, глаза ест, дышать тяжело, а уйдут - ничего не остается...
Настает завтра - все то же, настает другое завтра - все то же. Никому
другому я бы не сказала этого, - примут за жадобу, подумают, что недовольна
жизнию. Ты понимаешь меня, ты знаешь, что я ни с кем в свете не променялась
бы; это минутное негодование, усталь... Струя свежего воздуха - и я
воскресаю во всей силе..." (21 ноября 1848.).
"Если б все говорить, что проходит по голове, мне иногда так страшно
становится, глядя на детей... что за смелость, что за дерзость заставить
жить новое существо и не иметь ничего, ничего для того, чтоб сделать жизнь
его счастливою - это страшно, иногда я кажусь себе преступницей; легче
отнять жизнь, нежели дать, если б это делалось с сознанием. Я еще не
встречала никого, про кого могла бы сказать: "Вот если б мой ребенок был
такой", то есть если б его жизнь была такая... Мой взгляд упрощается больше
и больше. Вскоре после рождений (451) Саши я желала, чтоб он был великий
человек, позже - чтоб он был тем, другим... наконец, я хочу, чтоб..."
Тут письмо перервано тифоидной горячкой Таты, вполне развившейся, но 15
дек добавлено: "Ну, так я хотела сказать тогда, что теперь я ничего не
хочу сделать из детей, лишь бы им жилось весело и хорошо - а остальное все
пустяки..."
24 янв 1849. "Как бы я хотела иногда тоже бегать по-мышиному и
чтоб эта беготня меня интересовала, а то быть так праздной, так праздной
среди этой суеты, среди этих необходимостей - а заняться тем, чем бы я
хотела, нельзя; как мучительно чувствовать себя всегда в такой дисгармонии с
окружающими - я не говорю о самом тесном круге - да, если б можно было в нем
заключиться, - нельзя. Хочется далее, вон - но хорошо было идти вон, когда
мы были в Италии. А теперь - что же это? Тридцать лет - и те же стремлений,
та же (жажда, та же неудовлетворенность - да, я это говорю громко. А Наташа
подошла на этом слове и так крепко меня расцеловала... Неудовлетворенность?
- я слишком счастлива, la vie deborde 7... Но
Отчего ж на свет
Глядеть хочется,
Облетать его
Душа просится?
Только с тобой я так могу говорить, ты меня поймешь оттого, что ты так
же слаба, как я, но с другими, кто сильнее и слабее, я бы не хотела так
говорить, не хотела, чтоб они слышали, как и говорю. Для них я найду другое.
Потом меня пугает мое равнодушие; так н