жая, что это богемские леса, читал сам о себе вслух; тем не меньше
еще плотина, которую я делал на небольшом ручье с помощью одного дворового
мальчика, меня очень занимала, и я в день десять раз бегал ее осматривать и
поправлять. В 1829 и 30 годах я писал философскую статью о Шиллеровом
Валленштейне - я из прежних игр удержался в силе один фальконет.
Впрочем, сверх пальбы, еще другое наслаждение осталось моей неизменной
страстью - сельские вечера; они и теперь, как тогда, остались для меня
минутами благочестия, тишины и поэзии. Одна из последних кротко-светлых
минут в моей жизни тоже напоминает мне сельский вечер. Солнце опускалось
торжественно, ярко в океан огня, распускалось в нем... Вдруг густой пурпур
сменился синей темнотой; все подернулось дымчатым испарением, - в (87)
Италии сумерки начинаются быстро. Мы сели на мулов; по дороге из Фраскати в
Рим надобно было проезжать небольшою деревенькой; кой-где уже горели
огоньки, все было тихо, копыта мулов звонко постукивали по камню, свежий и
несколько сырой ветер подувал с Апеннин. При выезде из деревни, в нише,
стояла небольшая мадонна, перед нею горел фонарь; крестьянские девушки,
шедшие с работы, покрытые своим белым убрусом на голове, опустились на
колена и запели молитву, к ним присоединились шедшие мимо нищие пиферари 61;
я был глубоко потрясен, глубоко тронут. Мы посмотрели друг на друга... и
тихим шагом поехали к остерии 62, где нас ждала коляска. Ехавши домой, я
рассказывал о вечерах в Васильевском. А что рассказывать?
Деревья сада
Стояли тихо. По холмам
Тянулась сельская ограда,
И расходилось по домам
Уныло медленное стадо.
("Юмор")
...Пастух хлопает длинным бичом да играет на берестовой дудке; мычание,
блеянье, топанье по мосту возвращающегося стада, собака .подгоняет лаем
рассеянную овцу, и та бежит каким-то деревянным курцгалопом; а тут песни
крестьянок, идущих с поля, все ближе и ближено тропинка повернула направо, и
звуки снова удаляются. Из домов, скрыпя воротами, выходят дети, девочки -
встречать своих коров, баранов; работа кончилась. Дети играют на улице, у
берега, и их голоса раздаются пронзительно-чисто по реке и по вечерней заре;
к воздуху примешивается паленый запах овинов, роса начинает исподволь стлать
дымом по полю, над лесом ветер как-то ходит вслух, словно лист закипает, а
тут зарница, дрожа, осветит замирающей, трепетной лазурью окрестности, и
Вера Артамоновна, больше ворча, нежели сердясь, говорит, найдя меня под
липой:
- Что это вас нигде не сыщешь, и чай давно подан, и все в сборе, я уже
искала, искала вас, ноги устали, не под лета мне бегать; да и что это на
сырой траве лежать?.. вот будет завтра насморк, непременно будет. (88)
- Ну, полноте, полноте, - говорил я, смеясь, старушке, - и насморку не
будет, и чаю я не хочу, а вы мне украдьте сливок получше, с самого верху.
- В самом деле, уж какой вы, на вас и сердиться нельзя... лакомство
какое! сливки-то я уже и без вашего спроса приготовила. А вот зарница...
хорошо! это к хлебу зарит.
И я, подпрыгивая и посвистывая, отправлялся домой.
После 1832 года мы не ездили больше в Васильевское. В продолжение моей
ссылки мой отец продал его. В 1843 году мы жили в другой подмосковной, в
Звенигородском уезде, верст двадцать от Васильевского. Как же было не
съездить на старое пепелище. И вот мы опять
еще плотина, которую я делал на небольшом ручье с помощью одного дворового
мальчика, меня очень занимала, и я в день десять раз бегал ее осматривать и
поправлять. В 1829 и 30 годах я писал философскую статью о Шиллеровом
Валленштейне - я из прежних игр удержался в силе один фальконет.
Впрочем, сверх пальбы, еще другое наслаждение осталось моей неизменной
страстью - сельские вечера; они и теперь, как тогда, остались для меня
минутами благочестия, тишины и поэзии. Одна из последних кротко-светлых
минут в моей жизни тоже напоминает мне сельский вечер. Солнце опускалось
торжественно, ярко в океан огня, распускалось в нем... Вдруг густой пурпур
сменился синей темнотой; все подернулось дымчатым испарением, - в (87)
Италии сумерки начинаются быстро. Мы сели на мулов; по дороге из Фраскати в
Рим надобно было проезжать небольшою деревенькой; кой-где уже горели
огоньки, все было тихо, копыта мулов звонко постукивали по камню, свежий и
несколько сырой ветер подувал с Апеннин. При выезде из деревни, в нише,
стояла небольшая мадонна, перед нею горел фонарь; крестьянские девушки,
шедшие с работы, покрытые своим белым убрусом на голове, опустились на
колена и запели молитву, к ним присоединились шедшие мимо нищие пиферари 61;
я был глубоко потрясен, глубоко тронут. Мы посмотрели друг на друга... и
тихим шагом поехали к остерии 62, где нас ждала коляска. Ехавши домой, я
рассказывал о вечерах в Васильевском. А что рассказывать?
Деревья сада
Стояли тихо. По холмам
Тянулась сельская ограда,
И расходилось по домам
Уныло медленное стадо.
("Юмор")
...Пастух хлопает длинным бичом да играет на берестовой дудке; мычание,
блеянье, топанье по мосту возвращающегося стада, собака .подгоняет лаем
рассеянную овцу, и та бежит каким-то деревянным курцгалопом; а тут песни
крестьянок, идущих с поля, все ближе и ближено тропинка повернула направо, и
звуки снова удаляются. Из домов, скрыпя воротами, выходят дети, девочки -
встречать своих коров, баранов; работа кончилась. Дети играют на улице, у
берега, и их голоса раздаются пронзительно-чисто по реке и по вечерней заре;
к воздуху примешивается паленый запах овинов, роса начинает исподволь стлать
дымом по полю, над лесом ветер как-то ходит вслух, словно лист закипает, а
тут зарница, дрожа, осветит замирающей, трепетной лазурью окрестности, и
Вера Артамоновна, больше ворча, нежели сердясь, говорит, найдя меня под
липой:
- Что это вас нигде не сыщешь, и чай давно подан, и все в сборе, я уже
искала, искала вас, ноги устали, не под лета мне бегать; да и что это на
сырой траве лежать?.. вот будет завтра насморк, непременно будет. (88)
- Ну, полноте, полноте, - говорил я, смеясь, старушке, - и насморку не
будет, и чаю я не хочу, а вы мне украдьте сливок получше, с самого верху.
- В самом деле, уж какой вы, на вас и сердиться нельзя... лакомство
какое! сливки-то я уже и без вашего спроса приготовила. А вот зарница...
хорошо! это к хлебу зарит.
И я, подпрыгивая и посвистывая, отправлялся домой.
После 1832 года мы не ездили больше в Васильевское. В продолжение моей
ссылки мой отец продал его. В 1843 году мы жили в другой подмосковной, в
Звенигородском уезде, верст двадцать от Васильевского. Как же было не
съездить на старое пепелище. И вот мы опять