ьезно, -
для того, чтоб староста и земский, боясь близкого приезда, внимательнее
смотрели за хозяйством.
Кажется, что едем. Отец мой говорил Сенатору, что очень хотелось бы ему
отдохнуть в деревне и что хозяйство требует его присмотра, но опять
проходили недели.
Мало-помалу дело становилось вероятнее, запасы начинали отправляться:
сахар, чай, разная крупа, вино - тут снова пауза, и, наконец, приказ
старосте, чтоб к такому-то дню прислал столько-то крестьянских лошадей, -
итак, едем, едем!
Я не думал тогда, как была тягостна для крестьян в самую рабочую пору
потеря четырех или пяти дней, радовался от души и торопился укладывать
тетради и книги. Лошадей приводили, я с внутренним удовольствием слушал их
жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие в суете кучеров, в
спорах людей (84) о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки; в
людской огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с места на
место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около
восьмидесяти верст!). Всего более раздражен был камердинер моего отца, он
чувствовал всю важность укладки, с ожесточением выбрасывал все положенное
другими, рвал себе волосы на голове от досады и был неприступен.
Отец мой вовсе не раньше вставал на другой день, казалось, даже позже
обыкновенного, так же продолжительно пил кофей и, наконец, часов в
одиннадцать приказывал закладывать лошадей. За четвероместной каретой,
заложенной шестью господскими лошадями, ехали три, иногда четыре повозки:
коляска, бричка, фура или вместо ее две телеги; все это было наполнено
дворовыми и пожитками; несмотря на обозы, прежде отправленные, все было
битком набито, так что никому нельзя было порядочно сидеть.
На полдороге мы останавливались обедать и кормить лошадей в большом
селе Перхушкове, имя которого лопалось в наполеоновские бюльтени. Село это
принадлежало сыну "Старшего брата", о котором мы говорили при разделе.
Запущенный барский дом стоял на большой дороге, окруженной плоскими
безотрадными полями; но мне и эта пыльная даль очень нравилась после
городской тесноты. В доме покоробленные полы и ступени лестницы качались,
шаги и звуки раздавались резко, стены вторили им будто с удивлением.
Старинная мебель из кунсткамеры прежнего владельца доживала свой век в этой
ссылке; я + любопытством бродил из комнаты в комнату, ходил вверх, ходил
вниз, отправлялся в кухню. Там наш повар приготовлял наскоро дорожный обед с
недовольным и ироническим видом. В кухне сидел обыкновенно бурмистр, седой
старик с шишкой на голове; повар, обращаясь к нему, критиковал плиту и очаг,
бурмистр слушал его и по временам лаконически отвечал: "И то -- пожалуй, что
и так" - и невесело посматривал на всю эту тревогу, думая: "Когда нелегкое
их пронесет".
Обед подавался на особенном английском сервизе из жести или из какой-то
композиции, купленном ad hoc 60. Между тем лошади были заложены; в передней
и в сенях (85) собирались охотники до придворных встреч и проводов: лакеи,
оканчивающие жизнь на хлебе и чистом воздухе, старухи, бывшие смазливыми
горничными лет тридцать тому назад, - вся эта саранча господских домов,
поедающая крестьянский труд без собственной вины, как настоящая саранча. С
ними приходили дети с светло-палевыми волосами; босые и запачканные, они все
совались вперед, ста
для того, чтоб староста и земский, боясь близкого приезда, внимательнее
смотрели за хозяйством.
Кажется, что едем. Отец мой говорил Сенатору, что очень хотелось бы ему
отдохнуть в деревне и что хозяйство требует его присмотра, но опять
проходили недели.
Мало-помалу дело становилось вероятнее, запасы начинали отправляться:
сахар, чай, разная крупа, вино - тут снова пауза, и, наконец, приказ
старосте, чтоб к такому-то дню прислал столько-то крестьянских лошадей, -
итак, едем, едем!
Я не думал тогда, как была тягостна для крестьян в самую рабочую пору
потеря четырех или пяти дней, радовался от души и торопился укладывать
тетради и книги. Лошадей приводили, я с внутренним удовольствием слушал их
жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие в суете кучеров, в
спорах людей (84) о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки; в
людской огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с места на
место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около
восьмидесяти верст!). Всего более раздражен был камердинер моего отца, он
чувствовал всю важность укладки, с ожесточением выбрасывал все положенное
другими, рвал себе волосы на голове от досады и был неприступен.
Отец мой вовсе не раньше вставал на другой день, казалось, даже позже
обыкновенного, так же продолжительно пил кофей и, наконец, часов в
одиннадцать приказывал закладывать лошадей. За четвероместной каретой,
заложенной шестью господскими лошадями, ехали три, иногда четыре повозки:
коляска, бричка, фура или вместо ее две телеги; все это было наполнено
дворовыми и пожитками; несмотря на обозы, прежде отправленные, все было
битком набито, так что никому нельзя было порядочно сидеть.
На полдороге мы останавливались обедать и кормить лошадей в большом
селе Перхушкове, имя которого лопалось в наполеоновские бюльтени. Село это
принадлежало сыну "Старшего брата", о котором мы говорили при разделе.
Запущенный барский дом стоял на большой дороге, окруженной плоскими
безотрадными полями; но мне и эта пыльная даль очень нравилась после
городской тесноты. В доме покоробленные полы и ступени лестницы качались,
шаги и звуки раздавались резко, стены вторили им будто с удивлением.
Старинная мебель из кунсткамеры прежнего владельца доживала свой век в этой
ссылке; я + любопытством бродил из комнаты в комнату, ходил вверх, ходил
вниз, отправлялся в кухню. Там наш повар приготовлял наскоро дорожный обед с
недовольным и ироническим видом. В кухне сидел обыкновенно бурмистр, седой
старик с шишкой на голове; повар, обращаясь к нему, критиковал плиту и очаг,
бурмистр слушал его и по временам лаконически отвечал: "И то -- пожалуй, что
и так" - и невесело посматривал на всю эту тревогу, думая: "Когда нелегкое
их пронесет".
Обед подавался на особенном английском сервизе из жести или из какой-то
композиции, купленном ad hoc 60. Между тем лошади были заложены; в передней
и в сенях (85) собирались охотники до придворных встреч и проводов: лакеи,
оканчивающие жизнь на хлебе и чистом воздухе, старухи, бывшие смазливыми
горничными лет тридцать тому назад, - вся эта саранча господских домов,
поедающая крестьянский труд без собственной вины, как настоящая саранча. С
ними приходили дети с светло-палевыми волосами; босые и запачканные, они все
совались вперед, ста