х-то двух повес, от них он перешел (90) к одному симбирскому помещику,
от него - к дальнему родственнику моего отца. Мальчик, которого физическое
здоровье и германское произношение было ему вверено и которого Зонненберг
называл Ником, мне нравился, в нем было что-то доброе, кроткое и задумчивое;
он вовсе не походил на других мальчиков, которых мне случалось видеть; тем
не менее сближались мы туго. Он был молчалив, задумчив; я резов, но боялся
его тормошить.
Около того времени, как тверская кузина уехала в Корчеву, умерла
бабушка Ника, матери он лишился в первом детстве. В их доме была суета, и
Зонненберг, которому нечего было делать, тоже хлопотал и представлял, что
сбит с ног; он привел Ника с утра к нам и просил его на весь день оставить у
нас. Ник был грустен, испуган; вероятно, он любил бабушку. Он так поэтически
вспомнил ее потом:
И вот теперь в вечерний час
Заря блестит стезею длинной,
Я вспоминаю, как у нас
Давно обычай был старинный,
Пред воскресеньем каждый раз
Ходил к нам поп седой и чинный
И перед образом святым
Молился с причетом своим.
Старушка бабушка моя,
На креслах опершись, стояла,
Молитву шепотом творя,
И четки все перебирала:
В дверях знакомая семья
Дворовых лиц мольбе внимала,
И в землю кланялись они,
Прося у бога долги дни.
А блеск вечерний по окнам
Меж тем горел...
По зале из кадила дым
Носился клубом голубым.
И все такою тишиной
Кругом дышало, только чтенье
Дьячков звучало, и с душой
Дружилось тайное стремленье,
И смутно с детскою мечтой
Уж грусти тихой ощущенье
Я, бессознательно сближал
И все чего-то так желал.
("Юмор") (91)
...Посидевши немного, я предложил читать Шиллера. Меня удивляло
сходство наших вкусов; он знал на память гораздо больше, чем я, и знал
именно те места, которые мне так нравились; мы сложили книгу и выпытывали,
так сказать, друг в друге симпатию.
От Мероса, шедшего с кинжалом в рукаве, "чтоб город освободить от
тирана", от Вильгельма Телля, поджидавшего на узкой дорожке в Кюонахте Фогта
- переход к 14 декабря и Николаю был легок. Мысли эти и эти сближения не
были чужды Нику, ненапечатанные стихи Пушкина и Рылеева были и ему известны;
разница с пустыми мальчиками, которых я изредка встречал, была разительна.
Незадолго перед тем, гуляя на Пресненских прудах, я, полный моим
бушотовским терроризмом, объяснял одному из моих ровесников справедливость
казни Людовика XVI.
- Все так, - заметил юный князь О., - но ведь он был помазанник божий!
Я посмотрел на него с сожалением, разлюбил его и ни разу потом не
просился к ним.
Этих пределов с Ником не было, у него сердце так же билось, как у меня,
он также отчалил от угрюмого консервативного берега, стоило дружнее
отпихиваться, и мы, чуть ли не в первый день, решились действовать в пользу
цесаревича Константина!
Прежде мы имели мало долгих бесед. Карл Иванович мешал, как осенняя
муха, и портил всякий разговор своим присутствием, во все мешался, ничего не
понимая, делал замечания, поправлял воротник рубашки у Ника, торопился
домой, словом, был очень противен. Через месяц мы не могли провести двух
дней, чтоб не увидеться или не написать письмо; я с порывистостью моей
натуры привязывался больше и больше к Нику, он тихо и глубоко любил меня.
Дружба наша должна была с самого начала
от него - к дальнему родственнику моего отца. Мальчик, которого физическое
здоровье и германское произношение было ему вверено и которого Зонненберг
называл Ником, мне нравился, в нем было что-то доброе, кроткое и задумчивое;
он вовсе не походил на других мальчиков, которых мне случалось видеть; тем
не менее сближались мы туго. Он был молчалив, задумчив; я резов, но боялся
его тормошить.
Около того времени, как тверская кузина уехала в Корчеву, умерла
бабушка Ника, матери он лишился в первом детстве. В их доме была суета, и
Зонненберг, которому нечего было делать, тоже хлопотал и представлял, что
сбит с ног; он привел Ника с утра к нам и просил его на весь день оставить у
нас. Ник был грустен, испуган; вероятно, он любил бабушку. Он так поэтически
вспомнил ее потом:
И вот теперь в вечерний час
Заря блестит стезею длинной,
Я вспоминаю, как у нас
Давно обычай был старинный,
Пред воскресеньем каждый раз
Ходил к нам поп седой и чинный
И перед образом святым
Молился с причетом своим.
Старушка бабушка моя,
На креслах опершись, стояла,
Молитву шепотом творя,
И четки все перебирала:
В дверях знакомая семья
Дворовых лиц мольбе внимала,
И в землю кланялись они,
Прося у бога долги дни.
А блеск вечерний по окнам
Меж тем горел...
По зале из кадила дым
Носился клубом голубым.
И все такою тишиной
Кругом дышало, только чтенье
Дьячков звучало, и с душой
Дружилось тайное стремленье,
И смутно с детскою мечтой
Уж грусти тихой ощущенье
Я, бессознательно сближал
И все чего-то так желал.
("Юмор") (91)
...Посидевши немного, я предложил читать Шиллера. Меня удивляло
сходство наших вкусов; он знал на память гораздо больше, чем я, и знал
именно те места, которые мне так нравились; мы сложили книгу и выпытывали,
так сказать, друг в друге симпатию.
От Мероса, шедшего с кинжалом в рукаве, "чтоб город освободить от
тирана", от Вильгельма Телля, поджидавшего на узкой дорожке в Кюонахте Фогта
- переход к 14 декабря и Николаю был легок. Мысли эти и эти сближения не
были чужды Нику, ненапечатанные стихи Пушкина и Рылеева были и ему известны;
разница с пустыми мальчиками, которых я изредка встречал, была разительна.
Незадолго перед тем, гуляя на Пресненских прудах, я, полный моим
бушотовским терроризмом, объяснял одному из моих ровесников справедливость
казни Людовика XVI.
- Все так, - заметил юный князь О., - но ведь он был помазанник божий!
Я посмотрел на него с сожалением, разлюбил его и ни разу потом не
просился к ним.
Этих пределов с Ником не было, у него сердце так же билось, как у меня,
он также отчалил от угрюмого консервативного берега, стоило дружнее
отпихиваться, и мы, чуть ли не в первый день, решились действовать в пользу
цесаревича Константина!
Прежде мы имели мало долгих бесед. Карл Иванович мешал, как осенняя
муха, и портил всякий разговор своим присутствием, во все мешался, ничего не
понимая, делал замечания, поправлял воротник рубашки у Ника, торопился
домой, словом, был очень противен. Через месяц мы не могли провести двух
дней, чтоб не увидеться или не написать письмо; я с порывистостью моей
натуры привязывался больше и больше к Нику, он тихо и глубоко любил меня.
Дружба наша должна была с самого начала