рухи все их дергали назад; дети кричали, старухи кричали
на них, ловили меня при всяком случае и всякий год удивлялись, что я так
вырос. Отец мой говорил с ними несколько слов; одни подходили к ручке,
которую он никогда не давал, другие кланялись, - и мы уезжали.
В нескольких верстах от Вяземы князя Голицына дожидался васильевский
староста, верхом, на опушке леса и провожал проселком. В селе, у господского
дома, к которому вела длинная липовая аллея, встречал священник, его жена,
причетники, дворовые, несколько крестьян и дурак Пронька, который один
чувствовал человеческое достоинство, не снимал засаленной шляпы, улыбался,
стоя несколько поодаль, и давал стречка, как только кто-нибудь из городских
хотел подойти к нему,,,.
Я мало видал мест изящнее Васильевского. Кто знает Кунцево и
Архангельское Юсупова или именье Лопухина против Саввина монастыря, тому
довольно сказать, что Васильевское лежит на продолжении того же берега верст
тридцать от Саввина монастыря. На отлогой стороне - село, церковь и старый
господский дом. По другую сторону - гора и небольшая деревенька, там
построил мой отец новый дом. Вид из него обнимал верст пятнадцать кругом;
озера нив, колеблясь, стлались без конца; разные усадьбы и села с белеющими
церквами видны были там-сям; леса разных цветов делали полукруглую раму, и
черезо все - голубая тесьма Москвы-реки. Я открывал окно рано утром в своей
комнате наверху и смотрел, и слушал, и дышал.
При всем том мне было жаль старый каменный дом, может, оттого, что я в
нем встретился в первый раз с деревней; я так любил длинную, тенистую аллею,
которая вела к нему, и одичалый сад возле; дом разваливался, и из одной
трещины в сенях росла тоненькая, стройная береза. Налево по реке шла ивовая
аллея, за нею тростник и белый песок до самой реки; на этом песке и в этом
тростнике игрывал я, бывало, целое утро - лет одинна(86)дцати, двенадцати.
Перед домом сиживал почти всегда сгорбленный старик садовник, троил мятную
воду, отваривал ягоды и тайком кормил меня всякой овощью. В саду было
множество ворон; гнезда их покрывали макушки деревьев, они кружились около
них и каркали; иногда, особенно к вечеру, они вспархивали целыми сотнями,
шумя и поднимая других; иногда одна какая-нибудь перелетит наскоро с дерева
на дерево, и все затихнет... А к ночи издали где-то сова то плачет, как
ребенок, то заливается хохотом... Я боялся этих диких, плачевных звуков, а
все-таки ходил их слушать.
Каждый год или по крайней мере через год ездили мы в Васильевское. Я,
уезжая, метил на стене возле балкона мой рост и тотчас отправлялся
свидетельствовать, сколько меня прибыло. Ко я мог деревней мерить не один
физический рост, периодические возвращения к тем же предметам наглядно
показывали разницу внутреннего развития. Другие книги привозились, другие
предметы занимали. В 1823 я еще совсем был ребенком, со мной были детские
книги, да и тех я не читал, а занимался всего больше зайцем-векшей, которые
жили в чулане возле моей комнаты. Одно из главных наслаждений состояло з
разрешении моего отца каждый вечер раз выстрелить из фальконета, причем,
само собою разумеется, вся дворня была занята и пятидесятилетние люди с
проседью так же тешились, как я. В 1827 я привез с собою Плутарха и Шиллера;
рано утром уходил я в лес, в чащу, как можно дальше, там ложился под дерево
и, вообра
на них, ловили меня при всяком случае и всякий год удивлялись, что я так
вырос. Отец мой говорил с ними несколько слов; одни подходили к ручке,
которую он никогда не давал, другие кланялись, - и мы уезжали.
В нескольких верстах от Вяземы князя Голицына дожидался васильевский
староста, верхом, на опушке леса и провожал проселком. В селе, у господского
дома, к которому вела длинная липовая аллея, встречал священник, его жена,
причетники, дворовые, несколько крестьян и дурак Пронька, который один
чувствовал человеческое достоинство, не снимал засаленной шляпы, улыбался,
стоя несколько поодаль, и давал стречка, как только кто-нибудь из городских
хотел подойти к нему,,,.
Я мало видал мест изящнее Васильевского. Кто знает Кунцево и
Архангельское Юсупова или именье Лопухина против Саввина монастыря, тому
довольно сказать, что Васильевское лежит на продолжении того же берега верст
тридцать от Саввина монастыря. На отлогой стороне - село, церковь и старый
господский дом. По другую сторону - гора и небольшая деревенька, там
построил мой отец новый дом. Вид из него обнимал верст пятнадцать кругом;
озера нив, колеблясь, стлались без конца; разные усадьбы и села с белеющими
церквами видны были там-сям; леса разных цветов делали полукруглую раму, и
черезо все - голубая тесьма Москвы-реки. Я открывал окно рано утром в своей
комнате наверху и смотрел, и слушал, и дышал.
При всем том мне было жаль старый каменный дом, может, оттого, что я в
нем встретился в первый раз с деревней; я так любил длинную, тенистую аллею,
которая вела к нему, и одичалый сад возле; дом разваливался, и из одной
трещины в сенях росла тоненькая, стройная береза. Налево по реке шла ивовая
аллея, за нею тростник и белый песок до самой реки; на этом песке и в этом
тростнике игрывал я, бывало, целое утро - лет одинна(86)дцати, двенадцати.
Перед домом сиживал почти всегда сгорбленный старик садовник, троил мятную
воду, отваривал ягоды и тайком кормил меня всякой овощью. В саду было
множество ворон; гнезда их покрывали макушки деревьев, они кружились около
них и каркали; иногда, особенно к вечеру, они вспархивали целыми сотнями,
шумя и поднимая других; иногда одна какая-нибудь перелетит наскоро с дерева
на дерево, и все затихнет... А к ночи издали где-то сова то плачет, как
ребенок, то заливается хохотом... Я боялся этих диких, плачевных звуков, а
все-таки ходил их слушать.
Каждый год или по крайней мере через год ездили мы в Васильевское. Я,
уезжая, метил на стене возле балкона мой рост и тотчас отправлялся
свидетельствовать, сколько меня прибыло. Ко я мог деревней мерить не один
физический рост, периодические возвращения к тем же предметам наглядно
показывали разницу внутреннего развития. Другие книги привозились, другие
предметы занимали. В 1823 я еще совсем был ребенком, со мной были детские
книги, да и тех я не читал, а занимался всего больше зайцем-векшей, которые
жили в чулане возле моей комнаты. Одно из главных наслаждений состояло з
разрешении моего отца каждый вечер раз выстрелить из фальконета, причем,
само собою разумеется, вся дворня была занята и пятидесятилетние люди с
проседью так же тешились, как я. В 1827 я привез с собою Плутарха и Шиллера;
рано утром уходил я в лес, в чащу, как можно дальше, там ложился под дерево
и, вообра