принять характер серьезный. Я
не помню, чтоб шалости занимали нас на первом плане, особенно когда мы были
одни. Мы, разумеется, не сидели с ним на одном месте, лета брали свое, мы
хохотали и дурачились, дразнили Зонненберга и стреляли на нашем дворе из
лука; но основа всего была очень далека от пустого товарищества; нас
связывала, сверх равенства лет, сверх нашего "химического" сродства, наша
общая религия. Ничего в свете не очищает, не (92) облагороживает так
отроческий возраст, не хранит его, как сильно возбужденный общечеловеческий
интерес. Мы уважали в себе наше будущее, мы смотрели друг на друга, как на
сосуды избранные, предназначенные.
Часто мы ходили с Ником за город, у нас были любимые места - Воробьевы
горы, поля за Драгомиловской заставой. Он приходил за мной с Зонненбергом
часов в шесть или семь утра и, если я спал, бросал в мое окно песок и
маленькие камешки. Я просыпался, улыбаясь, и торопился выйти к нему.
Ранние прогулки эти завел неутомимый Карл Иванович.
Зонненберг в помещичье-патриархальном воспитании Огарева играет роль -
Бирона. С его появлением влияние старика-дядьки было устранено; скрепя
сердце молчала недовольная олигархия передней, понимая, что проклятого
немца, кушающего за господским столом, не пересилишь. Круто изменил
Зонненберг прежние порядки; дядька даже прослезился, узнав, что немчура
повел молодого барина самого покупать в лавки готовые сапоги. Переворот
Зонненберга так же, как переворот Петра I, отличался военным характером в
делах самых мирных. Из этого не следует, чтобы худенькие плечи Карла
Ивановича Когда-нибудь прикрывались погоном или эполетами, - но природа так
устроила немца, что если он не доходит до неряшества и sansgene 63
филологией или теологией, то, какой бы он ни был статский, все-таки он
военный. В силу этого и Карл Иванович любил и узкие платья, застегнутые и с
перехватом, в силу этого и он был строгий блюститель собственных правил и,
положивши вставать в шесть часов утра, поднимал Ника в 59 минут шестого, и
никак не позже одной минуты седьмого, и отправлялся с ним на чистый воздух.
Воробьевы горы, у подножия которых тонул Карл Иванович, скоро сделались
нашими "святыми холмами".
Раз после обеда отец мой собрался ехать за город. Огарев был у нас, он
пригласил и его с Зонненбергом. Поездки эти были нешуточными делами. В
четвероместной карете "работы Иохима", что не мешало ей в пятнадцатилетнюю,
хотя и покойную службу состареться до безобразия и быть по-прежнему тяжелее
осадной мортиры, до (93) заставы надобно было ехать час или больше. Четыре
лошади разного роста и не одного цвета, обленившиеся в праздной жизни и
наевшие себе животы, покрывались через четверть часа потом и мылом; это было
запрещено кучеру Авдею, и ему оставалось ехать шагом. Окна были обыкновенно
подняты, какой бы жар ни был; и ко всему этому рядом с равномерно гнетущим
надзором моего отца беспокойно суетливый, тормошащий надзор Карла Ивановича,
но мы охотно подвергались всему, чтоб быть вместе.
В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где
казак вытащил из воды Карла Ивановича. Отец мой, как всегда, шел угрюмо и
сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его
сплетнями и болтовней. Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали
на место закладки Витбергова храма на В
не помню, чтоб шалости занимали нас на первом плане, особенно когда мы были
одни. Мы, разумеется, не сидели с ним на одном месте, лета брали свое, мы
хохотали и дурачились, дразнили Зонненберга и стреляли на нашем дворе из
лука; но основа всего была очень далека от пустого товарищества; нас
связывала, сверх равенства лет, сверх нашего "химического" сродства, наша
общая религия. Ничего в свете не очищает, не (92) облагороживает так
отроческий возраст, не хранит его, как сильно возбужденный общечеловеческий
интерес. Мы уважали в себе наше будущее, мы смотрели друг на друга, как на
сосуды избранные, предназначенные.
Часто мы ходили с Ником за город, у нас были любимые места - Воробьевы
горы, поля за Драгомиловской заставой. Он приходил за мной с Зонненбергом
часов в шесть или семь утра и, если я спал, бросал в мое окно песок и
маленькие камешки. Я просыпался, улыбаясь, и торопился выйти к нему.
Ранние прогулки эти завел неутомимый Карл Иванович.
Зонненберг в помещичье-патриархальном воспитании Огарева играет роль -
Бирона. С его появлением влияние старика-дядьки было устранено; скрепя
сердце молчала недовольная олигархия передней, понимая, что проклятого
немца, кушающего за господским столом, не пересилишь. Круто изменил
Зонненберг прежние порядки; дядька даже прослезился, узнав, что немчура
повел молодого барина самого покупать в лавки готовые сапоги. Переворот
Зонненберга так же, как переворот Петра I, отличался военным характером в
делах самых мирных. Из этого не следует, чтобы худенькие плечи Карла
Ивановича Когда-нибудь прикрывались погоном или эполетами, - но природа так
устроила немца, что если он не доходит до неряшества и sansgene 63
филологией или теологией, то, какой бы он ни был статский, все-таки он
военный. В силу этого и Карл Иванович любил и узкие платья, застегнутые и с
перехватом, в силу этого и он был строгий блюститель собственных правил и,
положивши вставать в шесть часов утра, поднимал Ника в 59 минут шестого, и
никак не позже одной минуты седьмого, и отправлялся с ним на чистый воздух.
Воробьевы горы, у подножия которых тонул Карл Иванович, скоро сделались
нашими "святыми холмами".
Раз после обеда отец мой собрался ехать за город. Огарев был у нас, он
пригласил и его с Зонненбергом. Поездки эти были нешуточными делами. В
четвероместной карете "работы Иохима", что не мешало ей в пятнадцатилетнюю,
хотя и покойную службу состареться до безобразия и быть по-прежнему тяжелее
осадной мортиры, до (93) заставы надобно было ехать час или больше. Четыре
лошади разного роста и не одного цвета, обленившиеся в праздной жизни и
наевшие себе животы, покрывались через четверть часа потом и мылом; это было
запрещено кучеру Авдею, и ему оставалось ехать шагом. Окна были обыкновенно
подняты, какой бы жар ни был; и ко всему этому рядом с равномерно гнетущим
надзором моего отца беспокойно суетливый, тормошащий надзор Карла Ивановича,
но мы охотно подвергались всему, чтоб быть вместе.
В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где
казак вытащил из воды Карла Ивановича. Отец мой, как всегда, шел угрюмо и
сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его
сплетнями и болтовней. Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали
на место закладки Витбергова храма на В