сом я рукой каждый стих
из гнедичевой "Илиады", - вдруг на дворе снег завизжал как-то иначе, чем ог
городских саней, подвязанный колокольчик позванивал остатком голоса, говор
на дворе... я вспыхнул в лице, мне было .не до рубленного гнева "Ахиллеса,
Пелеева сына", я бросился стремглав в переднюю, а тверская (79) кузина,
закутанная в шубах, шалях, шарфах, в капоре и в белых мохнатых сапогах,
красная от морозу, а может, и от радости, бросилась меня целовать.
Люди обыкновенно вспоминают о первой молодости, о тогдашних печалях и
радостях немного с улыбкой снисхождения, как будто они хотят, жеманясь, как
Софья Павловна в "Горе от ума", сказать: "Ребячество!" Словно они стали
лучше после, сильнее чувствуют или больше. Дети года через три стыдятся
своих игрушек,- пусть их, им хочется быть большими, они так быстро растут,
меняются, они это видят по курточке и по страницам учебных книг; а, кажется,
совершеннолетним можно бы было понять, что "ребячество", с двумя-тремя
годами юности - самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни, да и
чуть ли не самая важная, она незаметно определяет все будущее.
Пока человек идет скорым шагом вперед, не останавливаясь, не
задумываясь, пока не пришел к оврагу или не сломал себе шеи, он все
полагает, что его жизнь впереди, свысока смотрит на прошедшее и не умеет
ценить настоящего. Но когда опыт прибил весенние цветы и остудил летний
румянец, когда он догадывается, что жизнь, собственно, прошла, а осталось ее
продолжение, тогда он иначе возвращается к светлым, к теплым, к прекрасным
воспоминаниям первой молодости.
Природа с своими вечными уловками и экономическими4 хитростями дает
юность человеку, но человека сложившегося берет для себя, она его втягивает,
впутывает в ткань общественных и семейных отношений, в три четверти не
зависящих от него, он, разумеется, дает своим действиям свой личный
характер, но он гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент личности
ослаблен, а потому и чувства и наслаждение - все слабее, кроме ума и воли.
Жизнь кузины шла не по розам. Матери она лишилась ребенком. Отец был
отчаянный игрок и, как все игроки по крови, - десять раз был беден, десять
раз был богат и кончил все-таки тем, что окончательно разорился. Les beaux
restes 57 своего достояния он посвятил конскому заводу, на который обратил
все свои помыслы и страсти. Сын его, уланский юнкер, единственный брат
кузины, (80) очень добрый юноша, шел прямым путем к гибели: девятнадцати лет
он уже был более страстный игрок, нежели отец.
Лет пятидесяти, без всякой нужды, отец женился на застарелой в девстве
воспитаннице Смольного монастыря. Такого полного, совершенного типа
петербургской институтки мне не случалось встречать. Она была одна из
отличнейших учениц и потом классной дамой в монастыре; худая, белокурая,
подслепая, она в самой наружности имела что-то дидактическое и
назидательное. Вовсе не глупая, она была полна ледяной восторженности на
словах, говорила готовыми фразами о добродетели и преданности, знала на
память хронологию и географию, до противной степени правильно говорила
по-французски и таила внутри самолюбие, доходившее до искусственной,
иезуитской скромности. Сверх этих общих черт "семинаристов в желтой шали",
она имела чисто невские или смольные. Она поднимала глаза к небу, полн
из гнедичевой "Илиады", - вдруг на дворе снег завизжал как-то иначе, чем ог
городских саней, подвязанный колокольчик позванивал остатком голоса, говор
на дворе... я вспыхнул в лице, мне было .не до рубленного гнева "Ахиллеса,
Пелеева сына", я бросился стремглав в переднюю, а тверская (79) кузина,
закутанная в шубах, шалях, шарфах, в капоре и в белых мохнатых сапогах,
красная от морозу, а может, и от радости, бросилась меня целовать.
Люди обыкновенно вспоминают о первой молодости, о тогдашних печалях и
радостях немного с улыбкой снисхождения, как будто они хотят, жеманясь, как
Софья Павловна в "Горе от ума", сказать: "Ребячество!" Словно они стали
лучше после, сильнее чувствуют или больше. Дети года через три стыдятся
своих игрушек,- пусть их, им хочется быть большими, они так быстро растут,
меняются, они это видят по курточке и по страницам учебных книг; а, кажется,
совершеннолетним можно бы было понять, что "ребячество", с двумя-тремя
годами юности - самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни, да и
чуть ли не самая важная, она незаметно определяет все будущее.
Пока человек идет скорым шагом вперед, не останавливаясь, не
задумываясь, пока не пришел к оврагу или не сломал себе шеи, он все
полагает, что его жизнь впереди, свысока смотрит на прошедшее и не умеет
ценить настоящего. Но когда опыт прибил весенние цветы и остудил летний
румянец, когда он догадывается, что жизнь, собственно, прошла, а осталось ее
продолжение, тогда он иначе возвращается к светлым, к теплым, к прекрасным
воспоминаниям первой молодости.
Природа с своими вечными уловками и экономическими4 хитростями дает
юность человеку, но человека сложившегося берет для себя, она его втягивает,
впутывает в ткань общественных и семейных отношений, в три четверти не
зависящих от него, он, разумеется, дает своим действиям свой личный
характер, но он гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент личности
ослаблен, а потому и чувства и наслаждение - все слабее, кроме ума и воли.
Жизнь кузины шла не по розам. Матери она лишилась ребенком. Отец был
отчаянный игрок и, как все игроки по крови, - десять раз был беден, десять
раз был богат и кончил все-таки тем, что окончательно разорился. Les beaux
restes 57 своего достояния он посвятил конскому заводу, на который обратил
все свои помыслы и страсти. Сын его, уланский юнкер, единственный брат
кузины, (80) очень добрый юноша, шел прямым путем к гибели: девятнадцати лет
он уже был более страстный игрок, нежели отец.
Лет пятидесяти, без всякой нужды, отец женился на застарелой в девстве
воспитаннице Смольного монастыря. Такого полного, совершенного типа
петербургской институтки мне не случалось встречать. Она была одна из
отличнейших учениц и потом классной дамой в монастыре; худая, белокурая,
подслепая, она в самой наружности имела что-то дидактическое и
назидательное. Вовсе не глупая, она была полна ледяной восторженности на
словах, говорила готовыми фразами о добродетели и преданности, знала на
память хронологию и географию, до противной степени правильно говорила
по-французски и таила внутри самолюбие, доходившее до искусственной,
иезуитской скромности. Сверх этих общих черт "семинаристов в желтой шали",
она имела чисто невские или смольные. Она поднимала глаза к небу, полн