ьчивостью бросился в
другой бой и, только что кончил университетский курс, был уже в тюрьме,
потом в ссылке. Наука на этом переломилась, тут; представилось иное
изучение-изучение мира несчастного с одной стороны, грязного - с другой.
Наскучив этой патологией, я бросился с жадностью на философию, от
которой Фогт чувствовал непреодолимое отвращение. Окончив курс медицины и
получив диплом доктора, он не решился лечить, говоря, что недостаточно верит
в врачебную каббалистику, и снова весь отдался физиологии. Труд его очень
скоро обратил на себя внимание не только немецких ученых, но и парижской
академии наук. Он уже был профессором сравнительной анатомии в Гиссене,
товарищем Либиха (с которым вел потом озлобленную химико-теологическую
полемику), когда революционный шквал 1848 года оторвал его от микроскопа и
бросил в Франкфуртский парламент.
Разумеется, что он стал в самый радикальный ряд, говорил исполненные
остроты и отваги речи, выводил из терпения умеренных прогрессистов, а иногда
и неумеренного короля прусского. Вовсе не будучи политическим человеком, он
по удельному весу сделался одним из "лидеров" оппозиции, и, когда эрцгерцог
Иоанн, бывший каким-то викарием империи, окончательно сбросил с себя маску
добродушия и популярности, заслуженной тем, что он женился когда-то на
дочери станционного смотрителя и иногда ходил во фраке, Фогт с четырьмя
товарищами были выбраны на его место. Тут дела немецкой революции пошли
быстро под гору: правительства достигли цели, выиграли нужное время (по
совету Меттерниха) -щадить парламент им было бесполезно. Изгнанный из
Франкфурта, парламент мелькнул какой-то тенью в Штутгардте, под печальным
названием Nachparlament199, там его реакция и придушила. Оставалось викариям
подобру да поздорову уехать от верной тюрьмы и каторжной работы... Переехав
швейцарские горы, Фогт стряхнул с себя пыль франкфуртского со(400)бора и,
расписавшись в книге путешественников:
"К. Фогт -викарий Германской империи в бегах", снова принялся с той же
невозмутимой ясностью, веселым расположением духаи неутомимым трудолюбием за
естественные науки. С целью изучения морских зоофитов он поехал в Ниццу в
1850.
Несмотря на то, что мы шли с разных сторон и разными путями, мы
встретились на трезвом совершеннолетии в науке.
Был ли я так последователен, как Фогт - и в жизни, трезво ли я на нее
смотрел? Теперь мне кажется, что нет. Да я не знаю, впрочем, хорошо ли
начинать с трезвости; она не только предупреждает много бедствий, но и
лучшие минуты жизни. Вопрос трудный, который, по счастию, для каждого
разрешается не рассуждениями и волей, а организацией и событиями.
Теоретически освобожденный, я не то что хранил разные непоследовательные
верования, а они сами остались - романтизм революции я пережил, мистическое
верование в прогресс, в человечество оставалось дольше других .теологических
догматов; а когда я и их пережил, у меня еще оставалась религия личностей,
вера в двух-трех, уверенность в себя, в волю человеческую. Тут были,
разумеется, противоречия; внутренние противоречия ведут к несчастьям, тем
более прискорбным, обидным, что у них вперед отнято последнее человеческое
утешение-оправдание себя в своих собственных глазах...
В Ницце Фогт принялся с необыкновенной ревностью за дело... Покойные,
теплые заливы Средиземного мо
другой бой и, только что кончил университетский курс, был уже в тюрьме,
потом в ссылке. Наука на этом переломилась, тут; представилось иное
изучение-изучение мира несчастного с одной стороны, грязного - с другой.
Наскучив этой патологией, я бросился с жадностью на философию, от
которой Фогт чувствовал непреодолимое отвращение. Окончив курс медицины и
получив диплом доктора, он не решился лечить, говоря, что недостаточно верит
в врачебную каббалистику, и снова весь отдался физиологии. Труд его очень
скоро обратил на себя внимание не только немецких ученых, но и парижской
академии наук. Он уже был профессором сравнительной анатомии в Гиссене,
товарищем Либиха (с которым вел потом озлобленную химико-теологическую
полемику), когда революционный шквал 1848 года оторвал его от микроскопа и
бросил в Франкфуртский парламент.
Разумеется, что он стал в самый радикальный ряд, говорил исполненные
остроты и отваги речи, выводил из терпения умеренных прогрессистов, а иногда
и неумеренного короля прусского. Вовсе не будучи политическим человеком, он
по удельному весу сделался одним из "лидеров" оппозиции, и, когда эрцгерцог
Иоанн, бывший каким-то викарием империи, окончательно сбросил с себя маску
добродушия и популярности, заслуженной тем, что он женился когда-то на
дочери станционного смотрителя и иногда ходил во фраке, Фогт с четырьмя
товарищами были выбраны на его место. Тут дела немецкой революции пошли
быстро под гору: правительства достигли цели, выиграли нужное время (по
совету Меттерниха) -щадить парламент им было бесполезно. Изгнанный из
Франкфурта, парламент мелькнул какой-то тенью в Штутгардте, под печальным
названием Nachparlament199, там его реакция и придушила. Оставалось викариям
подобру да поздорову уехать от верной тюрьмы и каторжной работы... Переехав
швейцарские горы, Фогт стряхнул с себя пыль франкфуртского со(400)бора и,
расписавшись в книге путешественников:
"К. Фогт -викарий Германской империи в бегах", снова принялся с той же
невозмутимой ясностью, веселым расположением духаи неутомимым трудолюбием за
естественные науки. С целью изучения морских зоофитов он поехал в Ниццу в
1850.
Несмотря на то, что мы шли с разных сторон и разными путями, мы
встретились на трезвом совершеннолетии в науке.
Был ли я так последователен, как Фогт - и в жизни, трезво ли я на нее
смотрел? Теперь мне кажется, что нет. Да я не знаю, впрочем, хорошо ли
начинать с трезвости; она не только предупреждает много бедствий, но и
лучшие минуты жизни. Вопрос трудный, который, по счастию, для каждого
разрешается не рассуждениями и волей, а организацией и событиями.
Теоретически освобожденный, я не то что хранил разные непоследовательные
верования, а они сами остались - романтизм революции я пережил, мистическое
верование в прогресс, в человечество оставалось дольше других .теологических
догматов; а когда я и их пережил, у меня еще оставалась религия личностей,
вера в двух-трех, уверенность в себя, в волю человеческую. Тут были,
разумеется, противоречия; внутренние противоречия ведут к несчастьям, тем
более прискорбным, обидным, что у них вперед отнято последнее человеческое
утешение-оправдание себя в своих собственных глазах...
В Ницце Фогт принялся с необыкновенной ревностью за дело... Покойные,
теплые заливы Средиземного мо