ило нас, напротив, все пошло живее.
Разговор переходил от предмета к предмету, везде, во всем он был дома,
умен, eveille195, оригинален. Речь зашла как-то о федеральном концерте,
который давался утром в бернском соборе и на котором были все, кроме (396)
Фогта. Концерт был гигантский, со всей Швейцарии съехались музыканты, певцы
и певицы для участия в нем. Музыка, разумеется, была духовная. С талантом и
пониманием исполнили они знаменитое творение Гайдна. Публика была
внимательна, но холодна, она шла из собора, как идут от обедни; не знаю,
насколько было благочестия, но увлечения не было. Я то же испытал на самом
себе. В припадке откровенности я сказал это знакомым, с которыми выходил; по
несчастью, это были правоверные, ученые, горячие музыканты, они напали на
меня, .объявили меня профаном, не умеющим слушать музыку глубокую,
серьезную. "Вам только нравятся мазурки Шопена", - говорили они. В этом еще
нет беды, думал я, но, считая себя все же несостоятельным судьей, замолчал.
Надобно иметь много храбрости, чтоб признаваться в таких впечатлениях,
которые противоречат общепринятому предрассудку или мнению. Я долго не
решался при посторонних сказать, что "Освобожденный Иерусалим" - скучен, что
"Новую Элоизу" - я не мог дочитать до конца, что "Герман и
Доротея"-произведение мастерское, но утомляющее до противности. Я сказал
что-то в этом роде Фогту, рассказывая ему мое замечание о концерте.
- А что, - спросил он, - Моцарта вы любите?
- Чрезвычайно, без всяких границ.
- Я знал это, потому что я вполне вам сочувствую. Как же это возможно,
чтоб живой, современный человек мог себя так искусственно натянуть на
религиозное настроение, чтоб наслаждение его было естественно и полно? Для
нас так же нет пиетистической музыки, как нет духовной литературы, - она для
нас имеет смысл исторический. У Моцарта, напротив, звучит нам знакомая
жизнь, он поет от избытка чувства, страсти, а не молится. Я помню, когда
"Don Giovanni", когда "Nozze di Figaro"196 были новостию, что это был за
восторг, что за откровение нового источника наслаждений! Моцар-това музыка
сделала эпоху, переворот в умах, как Гетев "Фауст", как 1789 год. Мы видели
в его произведениях, как светская мысль XVIII столетия с своей
секуляризацией жизни вторгалась в музыку; с Моцартом рево(397)люция и новый
век вошли в искусство. Ну, как же нам после "Фауста" читать Клопштока и без
веры слушать эти литургии в музыке?..
Долго и необыкновенно занимательно говорил старик, он одушевился, я
налил еще раза два вина в его бокал, он не отказывался и не торопился пить.
Наконец, он посмотрел на часы.
- Ба! уж два часа, прощайте, мне в девять надобно быть у больного.
Я с истинной дружбой проводил его.
Два года спустя он доказал, как много энергии в его седой голове и как
его теории-правда, то есть как они близки к практике. Венский рефюжье,
доктор Куд-лих, посватался за одну из дочерей Фогта; отец был согласен, но
вдруг протестантская консистория потребовала метрические свидетельства
жениха. Разумеется, ему, как изгнаннику, ничего нельзя было достать из
Австрии, и он представил приговор, по которому был осужден заочно; одного
свидетельства Фогта и его дозволения было бы достаточно для консистории, но
бернские пиетисты, по инстинкту ненавидевшие Фогта и всех изгнанников,
уперлись. Тогда Фо
Разговор переходил от предмета к предмету, везде, во всем он был дома,
умен, eveille195, оригинален. Речь зашла как-то о федеральном концерте,
который давался утром в бернском соборе и на котором были все, кроме (396)
Фогта. Концерт был гигантский, со всей Швейцарии съехались музыканты, певцы
и певицы для участия в нем. Музыка, разумеется, была духовная. С талантом и
пониманием исполнили они знаменитое творение Гайдна. Публика была
внимательна, но холодна, она шла из собора, как идут от обедни; не знаю,
насколько было благочестия, но увлечения не было. Я то же испытал на самом
себе. В припадке откровенности я сказал это знакомым, с которыми выходил; по
несчастью, это были правоверные, ученые, горячие музыканты, они напали на
меня, .объявили меня профаном, не умеющим слушать музыку глубокую,
серьезную. "Вам только нравятся мазурки Шопена", - говорили они. В этом еще
нет беды, думал я, но, считая себя все же несостоятельным судьей, замолчал.
Надобно иметь много храбрости, чтоб признаваться в таких впечатлениях,
которые противоречат общепринятому предрассудку или мнению. Я долго не
решался при посторонних сказать, что "Освобожденный Иерусалим" - скучен, что
"Новую Элоизу" - я не мог дочитать до конца, что "Герман и
Доротея"-произведение мастерское, но утомляющее до противности. Я сказал
что-то в этом роде Фогту, рассказывая ему мое замечание о концерте.
- А что, - спросил он, - Моцарта вы любите?
- Чрезвычайно, без всяких границ.
- Я знал это, потому что я вполне вам сочувствую. Как же это возможно,
чтоб живой, современный человек мог себя так искусственно натянуть на
религиозное настроение, чтоб наслаждение его было естественно и полно? Для
нас так же нет пиетистической музыки, как нет духовной литературы, - она для
нас имеет смысл исторический. У Моцарта, напротив, звучит нам знакомая
жизнь, он поет от избытка чувства, страсти, а не молится. Я помню, когда
"Don Giovanni", когда "Nozze di Figaro"196 были новостию, что это был за
восторг, что за откровение нового источника наслаждений! Моцар-това музыка
сделала эпоху, переворот в умах, как Гетев "Фауст", как 1789 год. Мы видели
в его произведениях, как светская мысль XVIII столетия с своей
секуляризацией жизни вторгалась в музыку; с Моцартом рево(397)люция и новый
век вошли в искусство. Ну, как же нам после "Фауста" читать Клопштока и без
веры слушать эти литургии в музыке?..
Долго и необыкновенно занимательно говорил старик, он одушевился, я
налил еще раза два вина в его бокал, он не отказывался и не торопился пить.
Наконец, он посмотрел на часы.
- Ба! уж два часа, прощайте, мне в девять надобно быть у больного.
Я с истинной дружбой проводил его.
Два года спустя он доказал, как много энергии в его седой голове и как
его теории-правда, то есть как они близки к практике. Венский рефюжье,
доктор Куд-лих, посватался за одну из дочерей Фогта; отец был согласен, но
вдруг протестантская консистория потребовала метрические свидетельства
жениха. Разумеется, ему, как изгнаннику, ничего нельзя было достать из
Австрии, и он представил приговор, по которому был осужден заочно; одного
свидетельства Фогта и его дозволения было бы достаточно для консистории, но
бернские пиетисты, по инстинкту ненавидевшие Фогта и всех изгнанников,
уперлись. Тогда Фо