гт собрал всех своих друзей, профессоров и разные бернские
знаменитости, рассказал им дело, потом позвал свою дочь и Кудлиха, взял их
руки, соединил и сказал присутствовавшим:
- Вас, друзья, беру в свидетели, что я как отец благословляю этот брак
и отдаю мою дочь, по ее желанию, за такого-то.
Поступок этот ошеломил пиетистическое общество в Швейцарии; оно с
негодованием и ужасом взглянуло на этот антецедент, сделанный не горячим
юношей, не бездомным изгнанником, а старцем безукоризненным и уважаемым
всеми.
Теперь от отца перейдемте к его старшему сыну.
Я с ним познакомился в 1847 году у Бакунина, но особенно сблизились мы
в два года нашей жизни в Ницце. Это не только светлый ум, но и самый светлый
нрав из всех виденных мною. Я счел бы его за очень счастливого человека,
если б знал, что он недолго проживет; но на судьбу полагаться нечего, хотя
она его и щадила до сих пор, донимая только одними мигренями. Его
натурареальная, живая, всему раскрытая-имеет многое, чтоб наслаждаться, все,
чтоб никогда не ску(398)чать, и почти ничего, чтобы мучиться внутренне,
разъедать себя недовольной мыслию, страдать теоретически - сомнением и
практически - тоской по несбывшимся мечтам. Страстный поклонник красот
природы, неутомимый работник в науке, он все делал необыкновенно легко и
удачно; вовсе не сухой ученый, а художник в. своем деле, он им наслаждался;
радикал-по темпераменту, реалист-по организации и гуманный человек - по
ясному и добродушно ироническому взгляду, он жил именно в той жизненной
среде, к которой единственно идут дантовские слова: "Qui е luomo felice"197.
Он прожил жизнь деятельно и беззаботно, нигде не отставая, везде в
первом ряду; не боясь горьких истин, он так же пристально всматривался в
людей, как в полипы и медузы, ничего не требуя ни от тех, ни от других,
кроме того, что они могут дать. Он не поверхностно изучал, но не чувствовал
потребности переходить известную глубину, за которой и оканчивается все
светлое и которая в сущности представляет своего рода выход из
действительности. Его не манило в те нервные омуты, в которых люди упиваются
страданиями. Простое и ясное отношение к жизни исключало из его здорового
взгляда ту поэзию печальных восторгов и болезненного юмора, которую мы
любим, как все потрясающее и едкое. Его ирония, как я заметил, была
добродушна, его насмешка весела; он смеялся первый и от души своим шуткам,
которыми отравлял чернила и пиво педантов-профессоров и своих товарищей по
парламенту in der Pauls Kirche198.
В этом жизненном реализме было то общее, симпатическое, что нас
связывало; хотя жизнь и развитие наше были так розны, что мы во многом
расходились.
Во мне не было и не могло быть той спетости и того единства, как у
Фогта. Воспитание его шло так же правильно, как мое - бессистемно; ни
семейная связь, ни теоретический рост никогда не обрывались у него, он
Продолжал традицию семьи. Отец стоял возле примером и помощником; глядя на
него, он стал заниматься естественными науками. У нас обыкновенно поколение
с поколением расчленено; общей, нравственной связи у (399) нас нет. Я с
ранних лет должен был бороться с воззрением всего окружавшего меня, я делал
оппозицию в детской, потому что старшие наши, наши деды были не Фоллены, а
помещики и сенаторы. Выходя из нее, я с той же запал
знаменитости, рассказал им дело, потом позвал свою дочь и Кудлиха, взял их
руки, соединил и сказал присутствовавшим:
- Вас, друзья, беру в свидетели, что я как отец благословляю этот брак
и отдаю мою дочь, по ее желанию, за такого-то.
Поступок этот ошеломил пиетистическое общество в Швейцарии; оно с
негодованием и ужасом взглянуло на этот антецедент, сделанный не горячим
юношей, не бездомным изгнанником, а старцем безукоризненным и уважаемым
всеми.
Теперь от отца перейдемте к его старшему сыну.
Я с ним познакомился в 1847 году у Бакунина, но особенно сблизились мы
в два года нашей жизни в Ницце. Это не только светлый ум, но и самый светлый
нрав из всех виденных мною. Я счел бы его за очень счастливого человека,
если б знал, что он недолго проживет; но на судьбу полагаться нечего, хотя
она его и щадила до сих пор, донимая только одними мигренями. Его
натурареальная, живая, всему раскрытая-имеет многое, чтоб наслаждаться, все,
чтоб никогда не ску(398)чать, и почти ничего, чтобы мучиться внутренне,
разъедать себя недовольной мыслию, страдать теоретически - сомнением и
практически - тоской по несбывшимся мечтам. Страстный поклонник красот
природы, неутомимый работник в науке, он все делал необыкновенно легко и
удачно; вовсе не сухой ученый, а художник в. своем деле, он им наслаждался;
радикал-по темпераменту, реалист-по организации и гуманный человек - по
ясному и добродушно ироническому взгляду, он жил именно в той жизненной
среде, к которой единственно идут дантовские слова: "Qui е luomo felice"197.
Он прожил жизнь деятельно и беззаботно, нигде не отставая, везде в
первом ряду; не боясь горьких истин, он так же пристально всматривался в
людей, как в полипы и медузы, ничего не требуя ни от тех, ни от других,
кроме того, что они могут дать. Он не поверхностно изучал, но не чувствовал
потребности переходить известную глубину, за которой и оканчивается все
светлое и которая в сущности представляет своего рода выход из
действительности. Его не манило в те нервные омуты, в которых люди упиваются
страданиями. Простое и ясное отношение к жизни исключало из его здорового
взгляда ту поэзию печальных восторгов и болезненного юмора, которую мы
любим, как все потрясающее и едкое. Его ирония, как я заметил, была
добродушна, его насмешка весела; он смеялся первый и от души своим шуткам,
которыми отравлял чернила и пиво педантов-профессоров и своих товарищей по
парламенту in der Pauls Kirche198.
В этом жизненном реализме было то общее, симпатическое, что нас
связывало; хотя жизнь и развитие наше были так розны, что мы во многом
расходились.
Во мне не было и не могло быть той спетости и того единства, как у
Фогта. Воспитание его шло так же правильно, как мое - бессистемно; ни
семейная связь, ни теоретический рост никогда не обрывались у него, он
Продолжал традицию семьи. Отец стоял возле примером и помощником; глядя на
него, он стал заниматься естественными науками. У нас обыкновенно поколение
с поколением расчленено; общей, нравственной связи у (399) нас нет. Я с
ранних лет должен был бороться с воззрением всего окружавшего меня, я делал
оппозицию в детской, потому что старшие наши, наши деды были не Фоллены, а
помещики и сенаторы. Выходя из нее, я с той же запал