и Николае было бы безумием.
Итак, оставалось вступить в союз с свободными людьми Гельветической
конфедерации.
Фази еще в 1849 году обещал меня натурализировать в Женеве, но все
оттягивал дело; может, ему просто не хотелось прибавить мною число
социалистов в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное
время, последние стены покривились, могли рухнуть на голову, долго ли до
беды... Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю.
Шаллером, который был тогда президентом Фрибургского кантона и главою
тамошней радикальной партии.
Но, назвавши Фогта, прежде всего надобно поговорить о нем самом.
В однообразной, мелко и тихо текущей жизни германской встречаются
иногда, как бы на выкуп ей- здоровые, коренастые семьи, исполненные силы,
упорства, талантов. Одно поколение даровитых людей сме(393)няется другим,
многочисленнейшим, сохраняя из рода в род дюжесть ума и тела. Глядя на
какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке,
трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло по стоптанным
каменным ступенькам его лестницы - молодых парней с котомкой за плечами, с
всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке,
благословляемых на путь слезами матери и сестер... и пошли в мир,
оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами науки,
знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами. А домик, крытый
черепицей, в их отсутствие опять наполнялся новым поколением студентов,
рвущихся грудью вперед в неизвестную будущность.
За неимением другого тут есть наследство примера, наследство фибрина.
Каждый начинает сам и знает, что придет время и его выпроводит старушка
бабушка по стоптанной каменной лестнице, - бабушка, принявшая своими руками
в жизнь три поколения, мывшая их в маленькой ванне и опускавшая их с полною
надеждой; он знает, что гордая старушка уверена и в нем, уверена, что и из
него выйдет что-нибудь... н выйдет непременно!
Dann und wann192, через много лет, все это рассеянное население
побывает в старом домике, все эти состарившиеся оригиналы портретов, висящих
в маленькой гостиной, где они представлены в студенческих беретах,
завернутые в плащи, с рембрандтовским притязанием со стороны живописца-в
доме тогда становится суетливее, два поколения знакомятся, сближаются... и
потом опять все идет на труд. Разумеется, что при этом кто-нибудь непременно
в кого-нибудь хронически влюблен, разумеется, что дело не обходится без
сентиментальности, слез, сюрпризов и сладких пирожков с вареньем, но все это
заглаживается той реальной, чисто жизненной поэзией с мышцами и силой,
которую ч редко встречал в выродившихся, рахитических детях аристократии и
еще менее у мещанства, строго соразмеряющего число детей с приходо-расходной
книгой.
Вот к этим-то благословенным семьям древнегерманским принадлежит
родительский дом Фогте. (394)
Отец Фогта-чрезвычайно даровитый профессор медицины в Берне; мать-из
рода Фолленов, из этой эксцентрической, некогда наделавшей большого шума
швей-царско-германской семьи. Фоллены являются главами юной Германии в эпоху
тугендбундов и буршеншафтов, Карла Занда и политического Schwarmerei193 17 и
18 годов. Один Фоллен был брошен в тюрьму за Вартбург-ский праздник в память
Лютера; он произнес действительно з
Итак, оставалось вступить в союз с свободными людьми Гельветической
конфедерации.
Фази еще в 1849 году обещал меня натурализировать в Женеве, но все
оттягивал дело; может, ему просто не хотелось прибавить мною число
социалистов в своем кантоне. Мне это надоело, приходилось переживать черное
время, последние стены покривились, могли рухнуть на голову, долго ли до
беды... Карл Фогт предложил мне списаться о моей натурализации с Ю.
Шаллером, который был тогда президентом Фрибургского кантона и главою
тамошней радикальной партии.
Но, назвавши Фогта, прежде всего надобно поговорить о нем самом.
В однообразной, мелко и тихо текущей жизни германской встречаются
иногда, как бы на выкуп ей- здоровые, коренастые семьи, исполненные силы,
упорства, талантов. Одно поколение даровитых людей сме(393)няется другим,
многочисленнейшим, сохраняя из рода в род дюжесть ума и тела. Глядя на
какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке,
трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло по стоптанным
каменным ступенькам его лестницы - молодых парней с котомкой за плечами, с
всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке,
благословляемых на путь слезами матери и сестер... и пошли в мир,
оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами науки,
знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами. А домик, крытый
черепицей, в их отсутствие опять наполнялся новым поколением студентов,
рвущихся грудью вперед в неизвестную будущность.
За неимением другого тут есть наследство примера, наследство фибрина.
Каждый начинает сам и знает, что придет время и его выпроводит старушка
бабушка по стоптанной каменной лестнице, - бабушка, принявшая своими руками
в жизнь три поколения, мывшая их в маленькой ванне и опускавшая их с полною
надеждой; он знает, что гордая старушка уверена и в нем, уверена, что и из
него выйдет что-нибудь... н выйдет непременно!
Dann und wann192, через много лет, все это рассеянное население
побывает в старом домике, все эти состарившиеся оригиналы портретов, висящих
в маленькой гостиной, где они представлены в студенческих беретах,
завернутые в плащи, с рембрандтовским притязанием со стороны живописца-в
доме тогда становится суетливее, два поколения знакомятся, сближаются... и
потом опять все идет на труд. Разумеется, что при этом кто-нибудь непременно
в кого-нибудь хронически влюблен, разумеется, что дело не обходится без
сентиментальности, слез, сюрпризов и сладких пирожков с вареньем, но все это
заглаживается той реальной, чисто жизненной поэзией с мышцами и силой,
которую ч редко встречал в выродившихся, рахитических детях аристократии и
еще менее у мещанства, строго соразмеряющего число детей с приходо-расходной
книгой.
Вот к этим-то благословенным семьям древнегерманским принадлежит
родительский дом Фогте. (394)
Отец Фогта-чрезвычайно даровитый профессор медицины в Берне; мать-из
рода Фолленов, из этой эксцентрической, некогда наделавшей большого шума
швей-царско-германской семьи. Фоллены являются главами юной Германии в эпоху
тугендбундов и буршеншафтов, Карла Занда и политического Schwarmerei193 17 и
18 годов. Один Фоллен был брошен в тюрьму за Вартбург-ский праздник в память
Лютера; он произнес действительно з