мать, боясь, что ребенка, навлекшего на себя столько
опасливого подозрения со стороны цюрихской полиции, вышлют, - внесла его.
(391)
В августе 1850 года, желая оставить Швейцарию, моя мать потребовала
залог, но цюрихская полиция его не отдала; она хотела прежде узнать о
действительном отъезде ребенка из кантона. Приехав в Ниццу, моя мать просила
гг. Авигдора и Шултгеса получить деньги, причем она приложила свидетельство
о том, что мы и, главное, шестилетний и подозрительный сын мой находимся в
Ницце, а не в Цюрихе. Цюрихская полиция, тугая на отдачу залога, потребовала
тогда другого свидетельства, в котором здешняя полиция должна была
засвидетельствовать, "что сыну моему официально позволяется жить в Пиэмонте"
(que 1enfant est officiellement tolere). Г. Шултгес сообщил это г.
Авиг-дору.
Видя такое эксцентрическое любопытство цюрихской полиции, я отказался
от предложения г. Авигдора послать новое свидетельство, которое он очень
любезно предложил мне сам взять. Я не хотел доставить этого удовольствия
цюрихской полиции, потому что она, при всей важности своего положения, все
же не имеет права ставить себя полицией международной, и потому еще, что
требование ее не только обидно для меня, но и для Пиэмонта.
Сардинское правительство, господин Президент,- правительство
образованное и свободное. Как же возможно, чтоб оно не дозволило жить (ne
tolerat pas) в Пиэмонте больному ребенку шести лет? Я действительно не знаю,
как мне считать этот запрос цюрихской полиции - за странную шутку или за
следствие пристрастия к залогам вообще.
Представляя на ваше рассмотрение, г. Президент, это дело, я буду вас
просить, как особенного одолжения, в случае нового отказа, объяснить мне это
происшествие, которое слишком любопытно и интересно, чтоб я считал себя
вправе скрыть его от общего сведения.
Я снова писал к г. Шултгесу о получении денег и могу вас смело уверить,
что ни моя мать, ни я, ни подозрительный ребенок не имеем ни малейшего
желания, после всех полицейских неприятностей, возвращаться в Цюрих. С этой
стороны нет ни тени опасности.
Ницца, 9 сентября 1850^
(392)
Само собою разумеется, что после этого полиция города Цюриха, несмотря
на вселенские притязания, выплатила залог...
...Кроме швейцарской натурализации, я не принял бы в Европе никакой, ни
даже английской; поступить добровольно в подданство чье бы то ни было было
мне противно. Не скверного барина на хорошего хотел переменить я, а выйти из
крепостного состояния в свободные хлебопашцы. Для этого предстояли две
страны:
Америка и Швейцария.
Америка-я ее очень уважаю; верю, что она призвана к великому будущему,
знаю, что она теперь вдвое ближе к Европе, чем была, но американская жизнь
мне антипатична. Весьма вероятно, что из угловатых, грубых, сухих элементов
ее сложится "иной быт. Америка не приняла оседлости, она недостроена, в ней
работники и мастеровые в будничом платье таскают бревна, таскают каменья,
пилят, рубят, приколачивают... зачем же постороннему обживать ее сырое
здание?
Сверх того, Америка, как сказал Гарибальди, - "страна забвения родины";
пусть же в нее едут те, которые не имеют веры в свое отечество, они должны
ехать с своих кладбищ; совсем напротив, по мере того как я утрачивал все
надежды на романо-германскую Европу, вера в Россию снова возрождалась-но
думать о возвращении пр
опасливого подозрения со стороны цюрихской полиции, вышлют, - внесла его.
(391)
В августе 1850 года, желая оставить Швейцарию, моя мать потребовала
залог, но цюрихская полиция его не отдала; она хотела прежде узнать о
действительном отъезде ребенка из кантона. Приехав в Ниццу, моя мать просила
гг. Авигдора и Шултгеса получить деньги, причем она приложила свидетельство
о том, что мы и, главное, шестилетний и подозрительный сын мой находимся в
Ницце, а не в Цюрихе. Цюрихская полиция, тугая на отдачу залога, потребовала
тогда другого свидетельства, в котором здешняя полиция должна была
засвидетельствовать, "что сыну моему официально позволяется жить в Пиэмонте"
(que 1enfant est officiellement tolere). Г. Шултгес сообщил это г.
Авиг-дору.
Видя такое эксцентрическое любопытство цюрихской полиции, я отказался
от предложения г. Авигдора послать новое свидетельство, которое он очень
любезно предложил мне сам взять. Я не хотел доставить этого удовольствия
цюрихской полиции, потому что она, при всей важности своего положения, все
же не имеет права ставить себя полицией международной, и потому еще, что
требование ее не только обидно для меня, но и для Пиэмонта.
Сардинское правительство, господин Президент,- правительство
образованное и свободное. Как же возможно, чтоб оно не дозволило жить (ne
tolerat pas) в Пиэмонте больному ребенку шести лет? Я действительно не знаю,
как мне считать этот запрос цюрихской полиции - за странную шутку или за
следствие пристрастия к залогам вообще.
Представляя на ваше рассмотрение, г. Президент, это дело, я буду вас
просить, как особенного одолжения, в случае нового отказа, объяснить мне это
происшествие, которое слишком любопытно и интересно, чтоб я считал себя
вправе скрыть его от общего сведения.
Я снова писал к г. Шултгесу о получении денег и могу вас смело уверить,
что ни моя мать, ни я, ни подозрительный ребенок не имеем ни малейшего
желания, после всех полицейских неприятностей, возвращаться в Цюрих. С этой
стороны нет ни тени опасности.
Ницца, 9 сентября 1850^
(392)
Само собою разумеется, что после этого полиция города Цюриха, несмотря
на вселенские притязания, выплатила залог...
...Кроме швейцарской натурализации, я не принял бы в Европе никакой, ни
даже английской; поступить добровольно в подданство чье бы то ни было было
мне противно. Не скверного барина на хорошего хотел переменить я, а выйти из
крепостного состояния в свободные хлебопашцы. Для этого предстояли две
страны:
Америка и Швейцария.
Америка-я ее очень уважаю; верю, что она призвана к великому будущему,
знаю, что она теперь вдвое ближе к Европе, чем была, но американская жизнь
мне антипатична. Весьма вероятно, что из угловатых, грубых, сухих элементов
ее сложится "иной быт. Америка не приняла оседлости, она недостроена, в ней
работники и мастеровые в будничом платье таскают бревна, таскают каменья,
пилят, рубят, приколачивают... зачем же постороннему обживать ее сырое
здание?
Сверх того, Америка, как сказал Гарибальди, - "страна забвения родины";
пусть же в нее едут те, которые не имеют веры в свое отечество, они должны
ехать с своих кладбищ; совсем напротив, по мере того как я утрачивал все
надежды на романо-германскую Европу, вера в Россию снова возрождалась-но
думать о возвращении пр