ходивших к нам с таким комическим
тактом, что нельзя было не смеяться.
В полгода он сделал в школе большие успехи. Его голос был voile191; он
мало обозначал ударения, но уже говорил очень порядочно по-немецки и понимал
все, что ему говорили с расстановкой; все шло как нельзя лучше - проезжая
через Цюрих, я благодарил директора и совет, делал им разные любезности, они
- мне.
Но после моего отъезда старейшины города Цюриха узнали, что я вовсе не
русский граф, а русский эмигрант и к тому же приятель с радикальной партией,
которую они терпеть не могли, да еще и с социалистами, которых они
ненавидели, и, что хуже всего этого вместе, что я человек нерелигиозный и
открыто признаюсь в этом. Последнее они вычитали в ужасной книжке "Vom
andern Ufer", вышедшей, как на смех, у них под носом, из лучшей цюрихской
типографии. Узнав это, им стало совестно, что они дают воспитание сыну
человека, не верящего ни по Лютеру, ни по Лойоле, и они принялись искать
средств, чтоб сбыть его с рук. Так как провидение в этом вопросе было
заинтересовано, то оно им тотчас и указало путь. Городская полиция вдруг
потребовала паспорт ребенка; я отвечал из Парижа, думая, что это простая
формальность,-что Коля действительно мой сын, что он означен на моем
паспорте, но что особого вида я не могу взять из русского посольства,
находясь с ним не в самых лучших сношениях. Полиция не удовлетворилась и
грозила выслать ребенка (390) из школы и из города. Я рассказал это в
Париже, кто-то из-) моих знакомых напечатал об этом в "На-сионале".
Устыдившись гласности, полиция сказала, что она не требует высылки, а только
какую-то ничтожную сумму денег в обеспечение (caution), что ребенок не
кто-нибудь другой, а он сам. Какое же обеспечение несколько сот франков? А с
другой стороны, если б у моей матери и у меня не было их, так ребенка
выслали бы (я спрашивал их об этом через "Насиональ")? И это могло быть в
XIX столетии, в свободной Швейцарии! После случившегося мне было противно
оставлять ребенка в этой ослиной пещере.
Но что же было делать? Лучший учитель в заведении, молодой человек,
отдавшийся с увлечением педагогии глухонемых, человек с основательным
университетским образованием, по счастию, не делил мнений полицейского
синхедриона и был большой почитатель именно той книги, за которую
рассвирепели благочестивые квартальные Цюрихского кантона. Мы предложили ему
оставить школу v перейти в дом моей матери, с тем чтобы ехать с ней в
Италию. Он, разумеется, согласился. Институт взбесился, но делать было
нечего. Мать моя с Колей и Шпильманом отправилась в Ниццу. Перед отъездом
она послала за своим залогом, ей его не выдали под предлогом, что Коля еще в
Швейцарии. Я написал из Ниццы. Цюрихская полиция потребовала сведений, имеет
ли Коля законное право жить в Пиэмонте...
Это было уже слишком, и я написал следующее письмо к президенту
Цюрихского кантона:
"Г. президент!
В 1849 году я поместил моего сына, пяти лет от роду, в цюрихский
институт глухонемых. Через несколько месяцев цюрихская полиция потребовала у
моей матери его паспорт. Так как у нас не спрашивают ни у новорожденных, ни
у детей, ходящих в школу, паспортов, то сын мой и не имел отдельного вида, а
был помещен на моем. Это объяснение не удовлетворило цюрихскую полицию. Она
потребовала залог. Моя
тактом, что нельзя было не смеяться.
В полгода он сделал в школе большие успехи. Его голос был voile191; он
мало обозначал ударения, но уже говорил очень порядочно по-немецки и понимал
все, что ему говорили с расстановкой; все шло как нельзя лучше - проезжая
через Цюрих, я благодарил директора и совет, делал им разные любезности, они
- мне.
Но после моего отъезда старейшины города Цюриха узнали, что я вовсе не
русский граф, а русский эмигрант и к тому же приятель с радикальной партией,
которую они терпеть не могли, да еще и с социалистами, которых они
ненавидели, и, что хуже всего этого вместе, что я человек нерелигиозный и
открыто признаюсь в этом. Последнее они вычитали в ужасной книжке "Vom
andern Ufer", вышедшей, как на смех, у них под носом, из лучшей цюрихской
типографии. Узнав это, им стало совестно, что они дают воспитание сыну
человека, не верящего ни по Лютеру, ни по Лойоле, и они принялись искать
средств, чтоб сбыть его с рук. Так как провидение в этом вопросе было
заинтересовано, то оно им тотчас и указало путь. Городская полиция вдруг
потребовала паспорт ребенка; я отвечал из Парижа, думая, что это простая
формальность,-что Коля действительно мой сын, что он означен на моем
паспорте, но что особого вида я не могу взять из русского посольства,
находясь с ним не в самых лучших сношениях. Полиция не удовлетворилась и
грозила выслать ребенка (390) из школы и из города. Я рассказал это в
Париже, кто-то из-) моих знакомых напечатал об этом в "На-сионале".
Устыдившись гласности, полиция сказала, что она не требует высылки, а только
какую-то ничтожную сумму денег в обеспечение (caution), что ребенок не
кто-нибудь другой, а он сам. Какое же обеспечение несколько сот франков? А с
другой стороны, если б у моей матери и у меня не было их, так ребенка
выслали бы (я спрашивал их об этом через "Насиональ")? И это могло быть в
XIX столетии, в свободной Швейцарии! После случившегося мне было противно
оставлять ребенка в этой ослиной пещере.
Но что же было делать? Лучший учитель в заведении, молодой человек,
отдавшийся с увлечением педагогии глухонемых, человек с основательным
университетским образованием, по счастию, не делил мнений полицейского
синхедриона и был большой почитатель именно той книги, за которую
рассвирепели благочестивые квартальные Цюрихского кантона. Мы предложили ему
оставить школу v перейти в дом моей матери, с тем чтобы ехать с ней в
Италию. Он, разумеется, согласился. Институт взбесился, но делать было
нечего. Мать моя с Колей и Шпильманом отправилась в Ниццу. Перед отъездом
она послала за своим залогом, ей его не выдали под предлогом, что Коля еще в
Швейцарии. Я написал из Ниццы. Цюрихская полиция потребовала сведений, имеет
ли Коля законное право жить в Пиэмонте...
Это было уже слишком, и я написал следующее письмо к президенту
Цюрихского кантона:
"Г. президент!
В 1849 году я поместил моего сына, пяти лет от роду, в цюрихский
институт глухонемых. Через несколько месяцев цюрихская полиция потребовала у
моей матери его паспорт. Так как у нас не спрашивают ни у новорожденных, ни
у детей, ходящих в школу, паспортов, то сын мой и не имел отдельного вида, а
был помещен на моем. Это объяснение не удовлетворило цюрихскую полицию. Она
потребовала залог. Моя