е только в чем-то
обвиняем, но что, прежде всякого вопроса, всякого суда, признан виновным и
наказан - лишением части моих средств.
Я не могу надеяться, чтоб одно возвращение мое могло меня спасти от
печальных последствий политического процесса. Мне легко объяснить каждое из
моих действий, но в процессах этого рода судят мнения, теории;
на них основывают приговоры. Могу ли я, должен ли я подвергать себя и
все мое семейство такому процессу...
В. с., оцените простоту и откровенность моего ответа и повергнете на
высочайшее рассмотрение причины, заставляющие меня остаться в чужих краях,
несмотря на мое искреннее и глубокое желание возвратиться на родину.
Ницца, 23 сентября 1850".
(388)
Я действительно не знаю, возможно ли было скромнее и проще отвечать; но
у нас так велика привычка к рабскому молчанию, что и это письмо консул в
Ницце-счел чудовищно дерзким, да, вероятно, и сам Орлов также.
Молчать, не смеяться, да и не плакать, а отвечать по данной форме, без
похвалы и осуждения, без веселья, да и без печали - это идеал, до которого
деспотизм хочет довести подданных и довел солдат, - но какими средствами? А
вот я вам расскажу.
Николай раз на смотру, увидав молодца флангового солдата с крестом,
спросил его: "Где получил крест?" По несчастью, солдат этот был из каких-то
исшалившихся семинаристов и, желая воспользоваться таким случаем, ^чтоб
блеснуть красноречием, отвечал: "Под победоносными орлами вашего
величества". Николай сурово взглянул на него, на генерала, надулся и про-.
шел. А генерал, шедший за ним, когда поровнялся с солдатом, бледный от
бешенства, поднял кулак к его лицу и сказал: "В гроб заколочу Демосфена!"
Мудрено ли, что красноречие не цветет при таких поощрениях!
Отделавшись от императора и консула, мне захотелось выйти из категории
беспаспортных.
Будущее было темно, печально... я мог умереть, и мысль, что тот же
краснеющий консул явится распоряжаться в доме, захватит бумаги, заставляла
меня думать о получении где-нибудь прав гражданства. Само собою разумеется,
что я выбрал Швейцарию, несмотря на то, что именно около этого времени в
Швейцарии сделали мне полицейскую шалость.
С год после рождения моего второго сына, мы с ужасом заметили, что он
совершенно глух. Разные консультации и опыты скоро доказали, что возбудить
слух было невозможно. Но тут явился вопрос, следовало ли его оставить, как
это всегда делают, немым? Школы, которые я видел в Москве, далеко не
удовлетворяли меня. Разговор пальцами и знаками не есть разговор, говорить
надобно ртом и губами. По книгам я знал, что в Германии и в Швейцарии делали
опыты учить глухонемых говорить, как мы говорим, и слушать, смотря на губы.
В Берлине я видел в первый раз ораль(389)ное190 преподавание глухонемым и
слышал, как они декламировали стихи. Это огромный шаг вперед от методы
аббата Лепе. В Цюрихе это учение доведено до большого совершенства. Моя
мать, страстно любившая Колю, решилась поселиться с ним на несколько лет в
Цюрихе, чтобы посылать его в школу.
Ребенок этот был одарен необыкновенными способностями: вечная тишина
вокруг него, сосредоточивая его живой, порывистый характер, славно помогала
его развитию и вместе с тем изощряла необычайно пластическую
наблюдательность: глазенки его горели умом и вниманием; пяти лет он умел
дразнить намеренно карикатурно всех при
обвиняем, но что, прежде всякого вопроса, всякого суда, признан виновным и
наказан - лишением части моих средств.
Я не могу надеяться, чтоб одно возвращение мое могло меня спасти от
печальных последствий политического процесса. Мне легко объяснить каждое из
моих действий, но в процессах этого рода судят мнения, теории;
на них основывают приговоры. Могу ли я, должен ли я подвергать себя и
все мое семейство такому процессу...
В. с., оцените простоту и откровенность моего ответа и повергнете на
высочайшее рассмотрение причины, заставляющие меня остаться в чужих краях,
несмотря на мое искреннее и глубокое желание возвратиться на родину.
Ницца, 23 сентября 1850".
(388)
Я действительно не знаю, возможно ли было скромнее и проще отвечать; но
у нас так велика привычка к рабскому молчанию, что и это письмо консул в
Ницце-счел чудовищно дерзким, да, вероятно, и сам Орлов также.
Молчать, не смеяться, да и не плакать, а отвечать по данной форме, без
похвалы и осуждения, без веселья, да и без печали - это идеал, до которого
деспотизм хочет довести подданных и довел солдат, - но какими средствами? А
вот я вам расскажу.
Николай раз на смотру, увидав молодца флангового солдата с крестом,
спросил его: "Где получил крест?" По несчастью, солдат этот был из каких-то
исшалившихся семинаристов и, желая воспользоваться таким случаем, ^чтоб
блеснуть красноречием, отвечал: "Под победоносными орлами вашего
величества". Николай сурово взглянул на него, на генерала, надулся и про-.
шел. А генерал, шедший за ним, когда поровнялся с солдатом, бледный от
бешенства, поднял кулак к его лицу и сказал: "В гроб заколочу Демосфена!"
Мудрено ли, что красноречие не цветет при таких поощрениях!
Отделавшись от императора и консула, мне захотелось выйти из категории
беспаспортных.
Будущее было темно, печально... я мог умереть, и мысль, что тот же
краснеющий консул явится распоряжаться в доме, захватит бумаги, заставляла
меня думать о получении где-нибудь прав гражданства. Само собою разумеется,
что я выбрал Швейцарию, несмотря на то, что именно около этого времени в
Швейцарии сделали мне полицейскую шалость.
С год после рождения моего второго сына, мы с ужасом заметили, что он
совершенно глух. Разные консультации и опыты скоро доказали, что возбудить
слух было невозможно. Но тут явился вопрос, следовало ли его оставить, как
это всегда делают, немым? Школы, которые я видел в Москве, далеко не
удовлетворяли меня. Разговор пальцами и знаками не есть разговор, говорить
надобно ртом и губами. По книгам я знал, что в Германии и в Швейцарии делали
опыты учить глухонемых говорить, как мы говорим, и слушать, смотря на губы.
В Берлине я видел в первый раз ораль(389)ное190 преподавание глухонемым и
слышал, как они декламировали стихи. Это огромный шаг вперед от методы
аббата Лепе. В Цюрихе это учение доведено до большого совершенства. Моя
мать, страстно любившая Колю, решилась поселиться с ним на несколько лет в
Цюрихе, чтобы посылать его в школу.
Ребенок этот был одарен необыкновенными способностями: вечная тишина
вокруг него, сосредоточивая его живой, порывистый характер, славно помогала
его развитию и вместе с тем изощряла необычайно пластическую
наблюдательность: глазенки его горели умом и вниманием; пяти лет он умел
дразнить намеренно карикатурно всех при