Что я не поеду.
- Как не поедете?
- Так-таки, просто не поеду.
- Вы обдумали ли, что такой шаг...
- Обдумал.
- Да как же это... Позвольте, что же я напишу? по какой причине?. (386)
- Вам не ведено принимать никаких причин.
- Как же я скажу, ведь это - ослушание воли- его императорского
величества?
- Так и скажите.
- Это невозможно, я никогда не осмелюсь написать это, - и он еще больше
покраснел. - Право, лучше было бы вам изменить ваше решение, пока все это
еще келейно. (Консул, верно, думал, что III отделение - монастырь.)
Как я ни человеколюбив, но для облегчения переписки генерального
консула в Ницце не хотел ехать в Петропавловские кельи отца Леонтия или в
Нерчинск, не имея даже в виду Евпатории в легких Николая Павловича.
- Неужели, - сказал я ему, - когда вы шли сюда, вы могли хоть одну
секунду предполагать, что я поеду? Забудьте, что вы консул, и рассудите
сами. Именье мое секвестровано, капитал моей матери был задержан, и все это
не спрашивая меня, хочу ли я возвратиться. Могу ли же я после этого ехать,
не сойдя с ума?
Он мялся, постоянно краснел и, наконец, попал на ловкую, умную и,
главное, новую мысль.
- Я не могу,-сказал он,-вступать... я понимаю затруднительное
положение, с другой стороны - милосердие! - Я посмотрел на него, он опять
покраснел. - Сверх того, зачем же вам отрезывать себе все пути? Вы напишите
мне, что вы очень больны, я отошлю к графу.
- Это уж слишком старо, да и на что же без нужды говорить неправду.
- Ну, так уж потрудитесь написать мне письменный ответ.
- Пожалуй. Вы мне не оставите ли копии с бумаги, которую читали?
- У нас этого не делается.
- Жаль. Я собираю коллекцию.
Как ни был прост мой письменный ответ, консул все же перепугался: ему
казалось, что его переведут за него, не знаю, куда-нибудь в Бейрут или в
Триполи; он решительно объявил мне, что ни принять, ни сообщить его никогда
не осмелится. Как я его ни убеждал, что на него не может пасть никакой
ответственности, он не соглашался и просил меня написать другое письмо.
(387)
- Это невозможно, - возразил я ему, - я не шучу этим шагом и вздорных
причин писать не стану: вот вам письмо и делайте с ним, что хотите.
- Позвольте, - говорил самый кроткий консул из всех, бывших после Юния
Брута и Кальпурния Бестии, - вы письмо это напишите не ко мне, а к графу
Орлову, я же только сообщу его канцлеру.
- Дело не трудное, стоит поставить "М. Ie comte" вместо "М. Ie
consul"189; на это я согласен.
Переписывая мое письмо, мне пришло в голову, для чего же это я пишу
Орлову по-французски. По-русски кантонист какой-нибудь в его канцелярии или
в канцелярии III отделения может его прочесть, его могут послать в сена г, и
молодой обер-секретарь покажет его писцам; зачем же их лишать этого
удовольствия? А потому я перевел письмо. Вот оно:
"М. г. Граф Алексей Федорович!
Императорский консул в Ницце сообщил мне высочайшую волю о моем
возвращении в Россию. При всем желании, я нахожусь в невозможности исполнить
ее, не приведя в ясность моего положения.
Прежде всякого вызова, более года тому назад, положено было запрещение
на мое именье, отобраны деловые бумаги, находившиеся в частных руках,
наконец, захвачены деньги, 10000 фр., высланные мне из Москвы. Такие строгие
и чрезвычайные меры против меня показывают, что я н
- Как не поедете?
- Так-таки, просто не поеду.
- Вы обдумали ли, что такой шаг...
- Обдумал.
- Да как же это... Позвольте, что же я напишу? по какой причине?. (386)
- Вам не ведено принимать никаких причин.
- Как же я скажу, ведь это - ослушание воли- его императорского
величества?
- Так и скажите.
- Это невозможно, я никогда не осмелюсь написать это, - и он еще больше
покраснел. - Право, лучше было бы вам изменить ваше решение, пока все это
еще келейно. (Консул, верно, думал, что III отделение - монастырь.)
Как я ни человеколюбив, но для облегчения переписки генерального
консула в Ницце не хотел ехать в Петропавловские кельи отца Леонтия или в
Нерчинск, не имея даже в виду Евпатории в легких Николая Павловича.
- Неужели, - сказал я ему, - когда вы шли сюда, вы могли хоть одну
секунду предполагать, что я поеду? Забудьте, что вы консул, и рассудите
сами. Именье мое секвестровано, капитал моей матери был задержан, и все это
не спрашивая меня, хочу ли я возвратиться. Могу ли же я после этого ехать,
не сойдя с ума?
Он мялся, постоянно краснел и, наконец, попал на ловкую, умную и,
главное, новую мысль.
- Я не могу,-сказал он,-вступать... я понимаю затруднительное
положение, с другой стороны - милосердие! - Я посмотрел на него, он опять
покраснел. - Сверх того, зачем же вам отрезывать себе все пути? Вы напишите
мне, что вы очень больны, я отошлю к графу.
- Это уж слишком старо, да и на что же без нужды говорить неправду.
- Ну, так уж потрудитесь написать мне письменный ответ.
- Пожалуй. Вы мне не оставите ли копии с бумаги, которую читали?
- У нас этого не делается.
- Жаль. Я собираю коллекцию.
Как ни был прост мой письменный ответ, консул все же перепугался: ему
казалось, что его переведут за него, не знаю, куда-нибудь в Бейрут или в
Триполи; он решительно объявил мне, что ни принять, ни сообщить его никогда
не осмелится. Как я его ни убеждал, что на него не может пасть никакой
ответственности, он не соглашался и просил меня написать другое письмо.
(387)
- Это невозможно, - возразил я ему, - я не шучу этим шагом и вздорных
причин писать не стану: вот вам письмо и делайте с ним, что хотите.
- Позвольте, - говорил самый кроткий консул из всех, бывших после Юния
Брута и Кальпурния Бестии, - вы письмо это напишите не ко мне, а к графу
Орлову, я же только сообщу его канцлеру.
- Дело не трудное, стоит поставить "М. Ie comte" вместо "М. Ie
consul"189; на это я согласен.
Переписывая мое письмо, мне пришло в голову, для чего же это я пишу
Орлову по-французски. По-русски кантонист какой-нибудь в его канцелярии или
в канцелярии III отделения может его прочесть, его могут послать в сена г, и
молодой обер-секретарь покажет его писцам; зачем же их лишать этого
удовольствия? А потому я перевел письмо. Вот оно:
"М. г. Граф Алексей Федорович!
Императорский консул в Ницце сообщил мне высочайшую волю о моем
возвращении в Россию. При всем желании, я нахожусь в невозможности исполнить
ее, не приведя в ясность моего положения.
Прежде всякого вызова, более года тому назад, положено было запрещение
на мое именье, отобраны деловые бумаги, находившиеся в частных руках,
наконец, захвачены деньги, 10000 фр., высланные мне из Москвы. Такие строгие
и чрезвычайные меры против меня показывают, что я н