полный разрыв с неполными
революционерами, от них на двести шагов веет реакцией. Нагрузив себе на
плечи тысячи ошибок, они их до сих пор оправдывают; лучшее доказательство,
что они их повторят.
В "Nouveau Mond" тот же vacuum horrendum187, печальное пережевывание
пищи, вместе зеленой и сухой, которая все-таки не переваривается.
Пожалуйста, не думайте, что я это говорю для того, чтоб отклонять от
дела. Нет, я не сижу сложа руки. У меня еще слишком много крови в жилах и
энергии в характере, чтоб удовлетвориться ролью страдательного зрителя. С
тринадцати лет я служил одной идее и был под одним знаменем-войны против
всякой втесняемой власти, против всякой неволи во имя безусловной
независимости лица. Мне хотелось бы продолжать мою маленькую, партизанскую
войну - настоящим казаком... auf eigene Faust188, как говорят немцы, при
большой революционной армии - не вступая в правильные кадры ее, пока они
совсем не преобразуются.
В ожидании этого - я пишу. Может, это ожидание продолжится долго, не от
меня зависит изменение капризного людского развития; но говорить, обращать,
убеждать зависит от меня - и я это делаю от всей души и от всего помышления.
Простите мне, любезный Маццини, и откровенность и длину моего письма и
не переставайте ни любить меня немного, ни считать человеком, преданным
вашему делу, - но тоже преданным и своим убеждениям".
На это письмо Маццини отвечал несколькими дружескими строками, в
которых, не касаясь сущности, говорил о необходимости соединения всех сил в
одно единое действие, грустил о разномыслии их и проч.
В ту же осень, в которую меня вспомнил Маццини и европейский комитет,
вспомнил меня, наконец, и противоевропейский комитет Николая Павловича.
(385)
Одним утром горничная наша, с несколько озабоченным видом, сказала мне,
что русский консул внизу и спрашивает, могу ли я его принять. Я До того уже
считал поконченными мои отношения с русским правительством, что сам удивился
такой чести и не мог догадаться, что ему от меня надобно.
Вошла какая-то официальная, германски-канцелярская фигура второго
порядка.
- Я имею вам сделать сообщение.
- Несмотря на то, - отвечал я, - что я не знаю вовсе, какого рода, я
почти уверен, что оно будет неприятное. Прошу садиться.
Консул покраснел, несколько смешался, потом сел на диван, вынул из
кармана бумагу, развернул и, прочитавши: "Генерал-адъютант граф Орлов
сообщил графу Нессельроде, что его им..." - снова встал.
Тут, по счастью, я вспомнил, что в Париже, в нашем посольстве, объявляя
Сазонову приказ государя возвратиться в Россию, секретарь встал, и Сазонов,
ничего не подозревая, тоже встал, а секретарь это делал из глубокого чувства
долга, требующего, чтоб верноподданный держал спину на ногах и несколько
согбенную голову, внимая монаршую волю. А потому, по мере того как консул
вставал, я глубже и покойнее усаживался в креслах, и, желая, чтоб он это
заметил, сказал ему, кивая головой:
- Сделайте одолжение, я слушаю.
- "...ператорское величество, - продолжал он, снова садясь, - изволили
приказать, чтобы такой-то немедленно возвратился, о чем ему объявить, не.
принимая от него никаких причин, которые могли бы замедлить его отъезд, и не
давая ему ни в каком случае отсрочки". Он замолчал.
Я продолжал не говорить ни слова.
- Что же мне отвечать? - спросил он, складывая бумагу.
-
революционерами, от них на двести шагов веет реакцией. Нагрузив себе на
плечи тысячи ошибок, они их до сих пор оправдывают; лучшее доказательство,
что они их повторят.
В "Nouveau Mond" тот же vacuum horrendum187, печальное пережевывание
пищи, вместе зеленой и сухой, которая все-таки не переваривается.
Пожалуйста, не думайте, что я это говорю для того, чтоб отклонять от
дела. Нет, я не сижу сложа руки. У меня еще слишком много крови в жилах и
энергии в характере, чтоб удовлетвориться ролью страдательного зрителя. С
тринадцати лет я служил одной идее и был под одним знаменем-войны против
всякой втесняемой власти, против всякой неволи во имя безусловной
независимости лица. Мне хотелось бы продолжать мою маленькую, партизанскую
войну - настоящим казаком... auf eigene Faust188, как говорят немцы, при
большой революционной армии - не вступая в правильные кадры ее, пока они
совсем не преобразуются.
В ожидании этого - я пишу. Может, это ожидание продолжится долго, не от
меня зависит изменение капризного людского развития; но говорить, обращать,
убеждать зависит от меня - и я это делаю от всей души и от всего помышления.
Простите мне, любезный Маццини, и откровенность и длину моего письма и
не переставайте ни любить меня немного, ни считать человеком, преданным
вашему делу, - но тоже преданным и своим убеждениям".
На это письмо Маццини отвечал несколькими дружескими строками, в
которых, не касаясь сущности, говорил о необходимости соединения всех сил в
одно единое действие, грустил о разномыслии их и проч.
В ту же осень, в которую меня вспомнил Маццини и европейский комитет,
вспомнил меня, наконец, и противоевропейский комитет Николая Павловича.
(385)
Одним утром горничная наша, с несколько озабоченным видом, сказала мне,
что русский консул внизу и спрашивает, могу ли я его принять. Я До того уже
считал поконченными мои отношения с русским правительством, что сам удивился
такой чести и не мог догадаться, что ему от меня надобно.
Вошла какая-то официальная, германски-канцелярская фигура второго
порядка.
- Я имею вам сделать сообщение.
- Несмотря на то, - отвечал я, - что я не знаю вовсе, какого рода, я
почти уверен, что оно будет неприятное. Прошу садиться.
Консул покраснел, несколько смешался, потом сел на диван, вынул из
кармана бумагу, развернул и, прочитавши: "Генерал-адъютант граф Орлов
сообщил графу Нессельроде, что его им..." - снова встал.
Тут, по счастью, я вспомнил, что в Париже, в нашем посольстве, объявляя
Сазонову приказ государя возвратиться в Россию, секретарь встал, и Сазонов,
ничего не подозревая, тоже встал, а секретарь это делал из глубокого чувства
долга, требующего, чтоб верноподданный держал спину на ногах и несколько
согбенную голову, внимая монаршую волю. А потому, по мере того как консул
вставал, я глубже и покойнее усаживался в креслах, и, желая, чтоб он это
заметил, сказал ему, кивая головой:
- Сделайте одолжение, я слушаю.
- "...ператорское величество, - продолжал он, снова садясь, - изволили
приказать, чтобы такой-то немедленно возвратился, о чем ему объявить, не.
принимая от него никаких причин, которые могли бы замедлить его отъезд, и не
давая ему ни в каком случае отсрочки". Он замолчал.
Я продолжал не говорить ни слова.
- Что же мне отвечать? - спросил он, складывая бумагу.
-