Германия лежала у ног Николая, куда ее стащила несчастная,
проданная Венгрия. Полицейские кондотьеры съезжались на свои вселенские
соборы и тайно совещались об общих мерах международного шпионства.
Революционеры продолжали пустую агитацию. Люди, стоявшие во главе движения,
обманутые в своих надеждах, теряли голову. Кошут возвращался из Америки,
утратив долю своей народности, Маццини заводил в Лондоне с Ледрю-Ролленом и
Руге центральный европейский комитет... а реакция свирепела больше и больше.
После нашей встречи в Женеве, потом в Лозанне, (381) виделся с Маццини
в Париже в 1850 году. Он был во Франции тайно, остановился в каком-то
аристократическом доме и присылал за мной одного из своих приближенных. Тут
он говорил мне о проекте международной юнты183 в Лондоне и спрашивал, желал
ли бы я участвовать в ней как русский; я отклонил разговор. Год спустя, в
Ницце, явился ко мне Орсини, отдал программу, разные прокламации
европейского центрального комитета и письмо от Маццини с новым предложением.
Участвовать в комитете я и не думал: какой же элемент русской жизни я мог
представить тогда, совершенно отрезанный от всего русского? Но это не была
единственная причина, по которой европейский комитет мне был не по душе. Мне
казалось, что в основе его не было ни глубокой мысли, ни единства, ни даже
необходимости, а форма его была просто ошибочна.
Та сторона движения, которую комитет представлял, то есть
восстановление угнетенных национальностей, не была так сильна в 1851 году,
чтоб иметь явно свою гонту. Существование такого комитета доказывало только
терпимость английского законодательства и отчасти то, что министерство не
верило в его силу, иначе оно прихлопнуло бы его или alien биллем184, или
предложением приостановить habeas corpus.
Европейский комитет, напугавший все правительства, ничего не делал, не
догадываясь об этом. Самые серьезные люди ужасно легко увлекаются
формализмом и уверяют себя, что они делают что-нибудь, имея периодические
собрания, кипы бумаг, протоколы, совещания, подавая голоса, принимая
решения, печатая прокламации, profession de foi185 и проч. Революционная
бюрократия точно так же распускает дела в слова и формы, как наша
канцелярская. В Англии пропасть разных ассоциаций, имеющих торжественные
собрания, на которые являются герцоги и лорды, клержимены и секретари.
Казначеи собирают деньги, литераторы пишут статьи, и все вместе решительно
ничего не делают. Собрания эти, большей частию филантропические и
религиозные, с одной стороны, служат развлечением, а с дру(382)гой -
примиряют христианскую совесть людей, преданных светским интересам. Но
такого кроткого и мирного характера не мог представлять в Лондоне
революционный сенат en permanence186. Это был гласный заговор, заговор с
открытыми дверями, то есть невозможный.
Заговор должен быть тайной. Время тайных обществ миновало только в
Англии и Америке. Везде, где есть меньшинство, предварившее понимание масс и
желающее осуществить ими понятую идею, если нет ни свободы речи, ни права
собрания, - будут составляться тайные общества. Я говорю об этом совершенно
объективно; после юношеских попыток, окончившихся моей ссылкой в 1835 году,
я не участвовал никогда ни в каком тайном обществе, но совсем не потому, что
я считаю расточение сил на ин
проданная Венгрия. Полицейские кондотьеры съезжались на свои вселенские
соборы и тайно совещались об общих мерах международного шпионства.
Революционеры продолжали пустую агитацию. Люди, стоявшие во главе движения,
обманутые в своих надеждах, теряли голову. Кошут возвращался из Америки,
утратив долю своей народности, Маццини заводил в Лондоне с Ледрю-Ролленом и
Руге центральный европейский комитет... а реакция свирепела больше и больше.
После нашей встречи в Женеве, потом в Лозанне, (381) виделся с Маццини
в Париже в 1850 году. Он был во Франции тайно, остановился в каком-то
аристократическом доме и присылал за мной одного из своих приближенных. Тут
он говорил мне о проекте международной юнты183 в Лондоне и спрашивал, желал
ли бы я участвовать в ней как русский; я отклонил разговор. Год спустя, в
Ницце, явился ко мне Орсини, отдал программу, разные прокламации
европейского центрального комитета и письмо от Маццини с новым предложением.
Участвовать в комитете я и не думал: какой же элемент русской жизни я мог
представить тогда, совершенно отрезанный от всего русского? Но это не была
единственная причина, по которой европейский комитет мне был не по душе. Мне
казалось, что в основе его не было ни глубокой мысли, ни единства, ни даже
необходимости, а форма его была просто ошибочна.
Та сторона движения, которую комитет представлял, то есть
восстановление угнетенных национальностей, не была так сильна в 1851 году,
чтоб иметь явно свою гонту. Существование такого комитета доказывало только
терпимость английского законодательства и отчасти то, что министерство не
верило в его силу, иначе оно прихлопнуло бы его или alien биллем184, или
предложением приостановить habeas corpus.
Европейский комитет, напугавший все правительства, ничего не делал, не
догадываясь об этом. Самые серьезные люди ужасно легко увлекаются
формализмом и уверяют себя, что они делают что-нибудь, имея периодические
собрания, кипы бумаг, протоколы, совещания, подавая голоса, принимая
решения, печатая прокламации, profession de foi185 и проч. Революционная
бюрократия точно так же распускает дела в слова и формы, как наша
канцелярская. В Англии пропасть разных ассоциаций, имеющих торжественные
собрания, на которые являются герцоги и лорды, клержимены и секретари.
Казначеи собирают деньги, литераторы пишут статьи, и все вместе решительно
ничего не делают. Собрания эти, большей частию филантропические и
религиозные, с одной стороны, служат развлечением, а с дру(382)гой -
примиряют христианскую совесть людей, преданных светским интересам. Но
такого кроткого и мирного характера не мог представлять в Лондоне
революционный сенат en permanence186. Это был гласный заговор, заговор с
открытыми дверями, то есть невозможный.
Заговор должен быть тайной. Время тайных обществ миновало только в
Англии и Америке. Везде, где есть меньшинство, предварившее понимание масс и
желающее осуществить ими понятую идею, если нет ни свободы речи, ни права
собрания, - будут составляться тайные общества. Я говорю об этом совершенно
объективно; после юношеских попыток, окончившихся моей ссылкой в 1835 году,
я не участвовал никогда ни в каком тайном обществе, но совсем не потому, что
я считаю расточение сил на ин