ы, и
они их не выкапывают. Нравы в Италии не изменились новомещанским
направлением до такой степени, как во Франции и Англии.
История итальянского мещанства совсем не похожа на развитие буржуазии
во Франции и Англии. Богатые мещане, потомки del popolo grasso87, не раз
счастливо соперничали с феодальной аристократией, были властелинами городов,
и оттого они стали не дальше, а ближе к плебею и контадину88, чем наскоро
обогатевшая чернь (302) других стран. Мещанство, в французском смысле,
собственно представляется в Италии особой средой, образовавшейся со времени
первой революции и которую можно назвать, как это делается в геологии,
пиэмонт-ским слоем. Он отличается в Италии, так же как во всем материке
Европы, тем, что во многих вопросах постоянно либерален и во всех - боится
народа и слишком нескромных толков о труде и заплате, да еще тем, что он
всегда уступает врагам сверху, не уступая никогда своим снизу.
Личности, составлявшие итальянскую эмиграцию, были выхвачены из
всевозможных слоев общества. Чего и чего не находилось около Маццини, между
старыми именами из летописей Гвичардини и Муратори, к которым народное ухо
привыкло веками, как Литты, Бор-ромеи, Дель-Верме, Бельжойозо, Нани,
Висконти, и каким-нибудь полудиким ускоком Ромео из Абруцц, с его темным, до
оливкового цвета, лицом и неукротимой отвагой! Тут были и духовные, как
Сиртори, - поп-герой, который, при первом выстреле в Венеции, подвязал свою
сутану и все время осады и защиты Маргеры с ружьем в руке дрался под градом
пуль в передовых рядах; тут был и блестящий военный штаб неаполитанских
офицеров, как Пизакане, Козенц и братья Меццокапо, тут были и
трастеверинские плебеи, закаленные в верности и лишениях, суровые, угрюмые,
немые в беде, скромные и несокрушимые, как Пианори, и рядом с ними тосканцы,
изнеженные даже в произношении, но также готовые на борьбу. Наконец, тут
были Гарибальди, целиком взятый из Корнелия Непота, с простотой ребенка, с
отвагой льва, и Феличе Орсини, чудная голова которого так недавно скатилась
со ступеней эшафота.
Но, назвав их, нельзя не приостановиться.
С Гарибальди я, собственно, познакомился в 1854 году, когда он приплыл
из Южной Америки, капитаном корабля, и стал в Вестиндских доках; я
отправился к нему с одним из его товарищей по римской войне и с Орсини.
Гарибальди в толстом светлом пальто, с яркоцветным шарфом на шее и фуражкой
на голове казался пне больше истым моряком, чем тем славным предводителем
римского ополчения, статуэтки которого в фантастическом костюме продавались
во всем свете. (303)
Добродушная простота его обращения, отсутствие всякой претензии,
радушие, с которым он принимал, располагали в его пользу. Экипаж его почти
весь состоял из итальянцев, он был глава и власть, и, я уверен, власть
строгая, но все весело и с любовью смотрели на него, они гордились своим
капитаном. Гарибальди угощал нас завтраком в своей каюте, особенно
приготовленными устрицами из Южной Америки, сушеными плодами, портвейном, -
вдруг он вскочил, говоря: "Постойте! С вами мы выпьем другого вина", - и
побежал наверх; вслед за тем матрос принес какую-то бутылку; Гарибальди
посмотрел на нее с улыбкой и налил нам по рюмке... Чего нельзя было ожидать
от человека, приехавшего из-за океана? Это был просто-напросто белет из его
родины, Ниццы,
они их не выкапывают. Нравы в Италии не изменились новомещанским
направлением до такой степени, как во Франции и Англии.
История итальянского мещанства совсем не похожа на развитие буржуазии
во Франции и Англии. Богатые мещане, потомки del popolo grasso87, не раз
счастливо соперничали с феодальной аристократией, были властелинами городов,
и оттого они стали не дальше, а ближе к плебею и контадину88, чем наскоро
обогатевшая чернь (302) других стран. Мещанство, в французском смысле,
собственно представляется в Италии особой средой, образовавшейся со времени
первой революции и которую можно назвать, как это делается в геологии,
пиэмонт-ским слоем. Он отличается в Италии, так же как во всем материке
Европы, тем, что во многих вопросах постоянно либерален и во всех - боится
народа и слишком нескромных толков о труде и заплате, да еще тем, что он
всегда уступает врагам сверху, не уступая никогда своим снизу.
Личности, составлявшие итальянскую эмиграцию, были выхвачены из
всевозможных слоев общества. Чего и чего не находилось около Маццини, между
старыми именами из летописей Гвичардини и Муратори, к которым народное ухо
привыкло веками, как Литты, Бор-ромеи, Дель-Верме, Бельжойозо, Нани,
Висконти, и каким-нибудь полудиким ускоком Ромео из Абруцц, с его темным, до
оливкового цвета, лицом и неукротимой отвагой! Тут были и духовные, как
Сиртори, - поп-герой, который, при первом выстреле в Венеции, подвязал свою
сутану и все время осады и защиты Маргеры с ружьем в руке дрался под градом
пуль в передовых рядах; тут был и блестящий военный штаб неаполитанских
офицеров, как Пизакане, Козенц и братья Меццокапо, тут были и
трастеверинские плебеи, закаленные в верности и лишениях, суровые, угрюмые,
немые в беде, скромные и несокрушимые, как Пианори, и рядом с ними тосканцы,
изнеженные даже в произношении, но также готовые на борьбу. Наконец, тут
были Гарибальди, целиком взятый из Корнелия Непота, с простотой ребенка, с
отвагой льва, и Феличе Орсини, чудная голова которого так недавно скатилась
со ступеней эшафота.
Но, назвав их, нельзя не приостановиться.
С Гарибальди я, собственно, познакомился в 1854 году, когда он приплыл
из Южной Америки, капитаном корабля, и стал в Вестиндских доках; я
отправился к нему с одним из его товарищей по римской войне и с Орсини.
Гарибальди в толстом светлом пальто, с яркоцветным шарфом на шее и фуражкой
на голове казался пне больше истым моряком, чем тем славным предводителем
римского ополчения, статуэтки которого в фантастическом костюме продавались
во всем свете. (303)
Добродушная простота его обращения, отсутствие всякой претензии,
радушие, с которым он принимал, располагали в его пользу. Экипаж его почти
весь состоял из итальянцев, он был глава и власть, и, я уверен, власть
строгая, но все весело и с любовью смотрели на него, они гордились своим
капитаном. Гарибальди угощал нас завтраком в своей каюте, особенно
приготовленными устрицами из Южной Америки, сушеными плодами, портвейном, -
вдруг он вскочил, говоря: "Постойте! С вами мы выпьем другого вина", - и
побежал наверх; вслед за тем матрос принес какую-то бутылку; Гарибальди
посмотрел на нее с улыбкой и налил нам по рюмке... Чего нельзя было ожидать
от человека, приехавшего из-за океана? Это был просто-напросто белет из его
родины, Ниццы,