тями, почти непонятными
для нас, готовые на всякое (305) лишение, на всякую жертву из своего рода
жажды наслаждения. Самоотвержение, преданность идут у них вместе с
мстительностью и нетерпимостью; они просты во многом и лукавы во многом.
Неразборчивые на средства, они неразборчивы и на опасности; потомки римских
"отцов отечества" и дети во Христе отцов иезуитов, воспитанные на
классических воспоминаниях и на преданиях средневековых смут, у них в душе
бродит бездна античных добродетелей и католических пороков. Они не дорожат
своею жизнию, но не дорожат также и жизнию ближнего; страшная настойчивость
их равняется англосаксонскому упрямству. С одной стороны, наивная любовь к
внешнему, самолюбие, доходящее до тщеславия, до сладострастного желания
упиться властью, рукоплесканиями, славой, с другой - весь римский героизм
лишений и смерти.
Людей этой энергии останавливать можно только гильотиной - а то, едва
спасшись от сардинских жандармов, они делают заговоры в самых когтях
австрийского коршуна и, на другой день после чудесного спасения из каземат
Мантуи, рукой, еще помятой от прыжка, начинают чертить проект гранат, потом,
лицом к лицу с опасностью - бросают их под кареты. В самой неудаче они
растут до колоссальных размеров и своею смертью наносят удар, стоящий
осколка гранаты...
Орсини молодым человеком попал в руки тайной полиции Григория XIV: он
был судим за участие в романском движении и, осужденный на галеры, просидел
в тюрьме до амнистии Пия IX. Огромное знание народного духа и железный закал
характера вынес он из этой жизни с контрабандистами, с bravi90, с остатками
карбонаров. От этих людей, находившихся в постоянной, ежедневной борьбе с
обществом, давившим их, научился он искусству владеть собой, искусству
молчать не только перед судом, но и с друзьями.
Люди вроде Орсини сильно действуют на других, они нравятся своей
замкнутой личностью, и между тем с ними не по себе; на них смотришь с тем
нервным наслаждением, перемешанным с трепетом, с которым мы любуемся
грациозным движениям и бархатным прыжкам барса. Они дети, но дети злые. Не
только дантов (306) ад "вымощен" ими, но ими полны все следующие века,
выращенные на грозной поэзии его и на озлобленной мудрости Макиавелли.
Маццини так же принадлежит к их семье, как Козимо Медичи, Орсини - как Иоанн
Прочида. Из них даже нельзя исключить ни великого "искателя морских
приключений" Колумба, ни величайшего "бандита" новейших веков - Наполеона
Бонапарта.
Орсини был поразительно хорош собой: вся наружность его, стройная и
грациозная, невольно обращала на него внимание; он был тих, мало говорил,
размахивал руками меньше, чем его соотечественники, и никогда не подымал
голоса. Длинная черная борода (как он носил ее в Италии) придавала ему вид
какого-то молодого этрурийского жреца. Вся голова его была необыкновенно
красива и разве только несколько попорчена неправильной линией носа91. И при
всем этом в чертах Орсини, в его глазах, в его частой улыбке, в его кротком
голосе было что-то, останавливавшее близость. Видно было, что он держит себя
на узде, никогда вполне не отдается и удивительно владеет собой; видно было,
что с этих улыбающихся губ не пало ни одного слова без его воли, что за
этими внутрь сверкающими глазами какие-то пропасти, что там, где наш брат
призадумается и отшарахнется
для нас, готовые на всякое (305) лишение, на всякую жертву из своего рода
жажды наслаждения. Самоотвержение, преданность идут у них вместе с
мстительностью и нетерпимостью; они просты во многом и лукавы во многом.
Неразборчивые на средства, они неразборчивы и на опасности; потомки римских
"отцов отечества" и дети во Христе отцов иезуитов, воспитанные на
классических воспоминаниях и на преданиях средневековых смут, у них в душе
бродит бездна античных добродетелей и католических пороков. Они не дорожат
своею жизнию, но не дорожат также и жизнию ближнего; страшная настойчивость
их равняется англосаксонскому упрямству. С одной стороны, наивная любовь к
внешнему, самолюбие, доходящее до тщеславия, до сладострастного желания
упиться властью, рукоплесканиями, славой, с другой - весь римский героизм
лишений и смерти.
Людей этой энергии останавливать можно только гильотиной - а то, едва
спасшись от сардинских жандармов, они делают заговоры в самых когтях
австрийского коршуна и, на другой день после чудесного спасения из каземат
Мантуи, рукой, еще помятой от прыжка, начинают чертить проект гранат, потом,
лицом к лицу с опасностью - бросают их под кареты. В самой неудаче они
растут до колоссальных размеров и своею смертью наносят удар, стоящий
осколка гранаты...
Орсини молодым человеком попал в руки тайной полиции Григория XIV: он
был судим за участие в романском движении и, осужденный на галеры, просидел
в тюрьме до амнистии Пия IX. Огромное знание народного духа и железный закал
характера вынес он из этой жизни с контрабандистами, с bravi90, с остатками
карбонаров. От этих людей, находившихся в постоянной, ежедневной борьбе с
обществом, давившим их, научился он искусству владеть собой, искусству
молчать не только перед судом, но и с друзьями.
Люди вроде Орсини сильно действуют на других, они нравятся своей
замкнутой личностью, и между тем с ними не по себе; на них смотришь с тем
нервным наслаждением, перемешанным с трепетом, с которым мы любуемся
грациозным движениям и бархатным прыжкам барса. Они дети, но дети злые. Не
только дантов (306) ад "вымощен" ими, но ими полны все следующие века,
выращенные на грозной поэзии его и на озлобленной мудрости Макиавелли.
Маццини так же принадлежит к их семье, как Козимо Медичи, Орсини - как Иоанн
Прочида. Из них даже нельзя исключить ни великого "искателя морских
приключений" Колумба, ни величайшего "бандита" новейших веков - Наполеона
Бонапарта.
Орсини был поразительно хорош собой: вся наружность его, стройная и
грациозная, невольно обращала на него внимание; он был тих, мало говорил,
размахивал руками меньше, чем его соотечественники, и никогда не подымал
голоса. Длинная черная борода (как он носил ее в Италии) придавала ему вид
какого-то молодого этрурийского жреца. Вся голова его была необыкновенно
красива и разве только несколько попорчена неправильной линией носа91. И при
всем этом в чертах Орсини, в его глазах, в его частой улыбке, в его кротком
голосе было что-то, останавливавшее близость. Видно было, что он держит себя
на узде, никогда вполне не отдается и удивительно владеет собой; видно было,
что с этих улыбающихся губ не пало ни одного слова без его воли, что за
этими внутрь сверкающими глазами какие-то пропасти, что там, где наш брат
призадумается и отшарахнется