- ведь итальянская часть в самом деле
лишняя.
- Так, как и две остальные! - добавил я. Улыбка скользнула по его лицу
и так быстро исчезла, как будто ее и не было никогда.
Я тут видел Маццини во второй раз. Маццини, знавший о моей римской
жизни, хотел со мной познакомиться. Одним утром мы отправились к нему в Паки
с Л. Спини.
Когда мы вошли, Маццини сидел пригорюнившись за столом и слушал рассказ
довольно высокого, стройного и прекрасного собой молодого человека с
белокурыми волосами. Это был отважный сподвижник Гарибальди, защитник
Vascello, предводитель римских легионеров Джакомо Медичи. Задумавшись и не
обращая никакого внимания на происходившее, сидел другой молодой человек, с
печально рассеянным выражением - это был товарищ Маццини по триумвирату,
Марк Аврелий Саффи.
Маццини встал и, глядя мне прямо в лицо своими проницательными глазами,
протянул дружески обе руки. В самой Италии редко можно встретить такую
изящную в своей серьезности, такую строгую античную голову. Минутами
выражение его лица было жестко, сурово, но оно тотчас смягчалось и
прояснивалось. Деятельная, сосредоточенная мысль сверкала в его печальных
глазах; (297) в них и в морщинах на лбу - бездна воли и упрямства. Во всех
чертах были видны следы долголетних забот, несланных ночей, пройденных бурь,
сильных страстей или, лучше, одной сильной страсти, да еще что-то
фанатическое - может, аскетическое.
Маццини очень прост, очень любезен в обращении, но привычка властвовать
видна, особенно в споре; он едва (может скрыть досаду при противуречии, а
иногда и не скрывает ее. Силу свою он знает и откровенно пренебрегает всеми
наружными знаками диктаториальной обстановки. Популярность его была тогда
огромна. В своей маленькой комнатке, с вечной сигарой во рту, Маццини в
Женеве, как некогда папа в Авиньоне, сосредоточивал в своей руке нити
психического телеграфа, приводившие его в живое сообщение со всем
полуостровом. Он знал каждое биение сердца своей партии, чувствовал малейшее
сотрясение, немедленно отвечал на каждое и давал общее направление всему и
всем с поразительной неутомимостью.
Фанатик и в то же время организатор, он покрыл Италию сетью тайных
обществ, связанных между собой и шедших к одной цели. Общества эти ветвились
неуловимыми артериями, дробились, мельчали и исчезали в Апеннинах и в
Альпах, в царственных pallazzi аристократов и в темных переулках итальянских
городов, в которые никакая полиция не может проникнуть. Сельские попы,
кондукторы дилижансов, ломбардские принчипе83, контрабандисты, трактирщики,
женщины, бандиты - все шло на дело, все были звенья цепи, примыкавшей к нему
и повиновавшейся ему.
Последовательно, со времен Менотти и братьев Бандиера, ряд за рядом,
выходят восторженные юноши, энергические плебеи, энергические аристократы,
иногда старые старики... и идут по указаниям Маццини, рукоположенного
старцем Бонарроти, товарищем и другом Гракха Бабефа, - идут на неровный бой,
пренебрегая цепями и плахой и примешивая иной раз к предсмертному крику:
"Viva 1Italia!" "Evviva Mazzini!"84
Такой революционной организации никогда не бывало нигде, да и вряд ли
она возможна где-нибудь, кроме (298) Италии, - разве в Испании. Теперь она
утратила прежнее единство и прежнюю силу, она истощилась десятилетним
мученичеством, она изошла кровью и истомо
лишняя.
- Так, как и две остальные! - добавил я. Улыбка скользнула по его лицу
и так быстро исчезла, как будто ее и не было никогда.
Я тут видел Маццини во второй раз. Маццини, знавший о моей римской
жизни, хотел со мной познакомиться. Одним утром мы отправились к нему в Паки
с Л. Спини.
Когда мы вошли, Маццини сидел пригорюнившись за столом и слушал рассказ
довольно высокого, стройного и прекрасного собой молодого человека с
белокурыми волосами. Это был отважный сподвижник Гарибальди, защитник
Vascello, предводитель римских легионеров Джакомо Медичи. Задумавшись и не
обращая никакого внимания на происходившее, сидел другой молодой человек, с
печально рассеянным выражением - это был товарищ Маццини по триумвирату,
Марк Аврелий Саффи.
Маццини встал и, глядя мне прямо в лицо своими проницательными глазами,
протянул дружески обе руки. В самой Италии редко можно встретить такую
изящную в своей серьезности, такую строгую античную голову. Минутами
выражение его лица было жестко, сурово, но оно тотчас смягчалось и
прояснивалось. Деятельная, сосредоточенная мысль сверкала в его печальных
глазах; (297) в них и в морщинах на лбу - бездна воли и упрямства. Во всех
чертах были видны следы долголетних забот, несланных ночей, пройденных бурь,
сильных страстей или, лучше, одной сильной страсти, да еще что-то
фанатическое - может, аскетическое.
Маццини очень прост, очень любезен в обращении, но привычка властвовать
видна, особенно в споре; он едва (может скрыть досаду при противуречии, а
иногда и не скрывает ее. Силу свою он знает и откровенно пренебрегает всеми
наружными знаками диктаториальной обстановки. Популярность его была тогда
огромна. В своей маленькой комнатке, с вечной сигарой во рту, Маццини в
Женеве, как некогда папа в Авиньоне, сосредоточивал в своей руке нити
психического телеграфа, приводившие его в живое сообщение со всем
полуостровом. Он знал каждое биение сердца своей партии, чувствовал малейшее
сотрясение, немедленно отвечал на каждое и давал общее направление всему и
всем с поразительной неутомимостью.
Фанатик и в то же время организатор, он покрыл Италию сетью тайных
обществ, связанных между собой и шедших к одной цели. Общества эти ветвились
неуловимыми артериями, дробились, мельчали и исчезали в Апеннинах и в
Альпах, в царственных pallazzi аристократов и в темных переулках итальянских
городов, в которые никакая полиция не может проникнуть. Сельские попы,
кондукторы дилижансов, ломбардские принчипе83, контрабандисты, трактирщики,
женщины, бандиты - все шло на дело, все были звенья цепи, примыкавшей к нему
и повиновавшейся ему.
Последовательно, со времен Менотти и братьев Бандиера, ряд за рядом,
выходят восторженные юноши, энергические плебеи, энергические аристократы,
иногда старые старики... и идут по указаниям Маццини, рукоположенного
старцем Бонарроти, товарищем и другом Гракха Бабефа, - идут на неровный бой,
пренебрегая цепями и плахой и примешивая иной раз к предсмертному крику:
"Viva 1Italia!" "Evviva Mazzini!"84
Такой революционной организации никогда не бывало нигде, да и вряд ли
она возможна где-нибудь, кроме (298) Италии, - разве в Испании. Теперь она
утратила прежнее единство и прежнюю силу, она истощилась десятилетним
мученичеством, она изошла кровью и истомо