, он улыбнется, не переменится в лице, не
повысит голоса и - пойдет далее без раскаяния и сомнения.
Весною 1852 года Орсини ждал очень важной вести по семейным делам; его
мучило, что он не получал письма, он мне говорил это много раз, и я знал, в
какой тревоге он жил. Раз, во время обеда, при двух-трех посторонних вошел
почтальон в переднюю; Орсини велел спросить, нет ли письма к нему;
оказалось, что какое-то письмо действительно было к нему, он взглянул на
него, положил в карман и продолжал разговор. Часа через полтора, когда мы
остались втроем, Орсини нам сказал: "Ну, слава богу, наконец-то получил я
ответ, все очень хорошо". Мы, знавшие, что он ожидает письма, не (307)
догадались, до того равнодушно он распечатал письмо и потом положил его в
карман; такой человек родился заговорщиком. Он и был им всю жизнь.
И что же сделал он с своей энергией? Гарибальди с своей отвагой?
Пианори с своим револьверЬм? Пи-закане и другие мученики, кровь которых еще
не засохла? От австрийцев Италию .освободит разве Пиэмонт, от
неаполитанского Бурбона - толстый Мюрат, оба под покровительством Бонапарта.
О divina Corn-media!92 - или просто Commedia! в том смысле, как папа
Киарамонти говорил Наполеону в Фонтенебло!
...С двумя лицами, о которых я упомянул, говоря о первой встрече с
Маццини, я впоследствии очень сблизился, особенно с Саффи.
Медичи - ломбард. В начальной юности, томимый ^безнадежным положением
Италии, он уехал в Испанию, потом в Монтевидео, в Мексику; он служил в рядах
кристиносов, был, кажется, капитаном и, наконец, возвратился на родину после
избрания Мастая Феррети. Италия оживала, Медичи бросился в движение.
Начальствуя римскими легионерами во время осады, он наделал чудеса
храбрости; но французские орды все-таки вошли в Рим по трупам многих
благородных жертв - по трупу Лавирона, который, как бы в искупление своему
народу, дрался против него и пал, сраженный французской пулей в воротах
Рима.
Трибун-воин Медичи должен рисоваться в воображении кондотьером,
загоревшим от пороха и от тропического солнца, с резкими чертами, с
отрывистой, громкой речью, с энергической мимикой. Бледный, белокурый, с
нежными чертами, с глазами, исполненными кротости, с изящными манерами -
Медичи скорее походил на человека, проводившего всю жизнь в дамском
обществе, чем на герилиаса93 и агитатора; поэт, мечтатель, тогда страстно
влюбленный, - в нем все было изящно и нравилось.
Несколько недель, проведенных с ним в Генуе, сделали мне большое добро;
это было в самое черное для меня время, в 1852 году, месяца полтора после
похорон. Я был сбит с толку: вехи, знаки фарватера были по(308)теряны, не
знаю, был ли я похож и тогда на поврежденного, как заметил Орсини в своих
"Записках", но мне было скверно. Медичи жалел меня; он этого не говорил, но
вечером поздно, часов в двенадцать, он стучал иной раз ко мне в дверь и
приходил поболтать, садясь на мою постель (мы раз, беседуя с ним таким
образом, поймали на одеяле скорпиона). Он стучал иной раз и в седьмом часу
утра, говоря: "На дворе прелесть, пойдемте в Альбаро", - там жила красавица
испанка, которую он любил. Он не надеялся на скорую перемену обстоятельств,
впереди виднелись годы изгнания, все становилось хуже, тусклее, но в нем
было что-то молодое, веселое, иногда наивное; я это з
повысит голоса и - пойдет далее без раскаяния и сомнения.
Весною 1852 года Орсини ждал очень важной вести по семейным делам; его
мучило, что он не получал письма, он мне говорил это много раз, и я знал, в
какой тревоге он жил. Раз, во время обеда, при двух-трех посторонних вошел
почтальон в переднюю; Орсини велел спросить, нет ли письма к нему;
оказалось, что какое-то письмо действительно было к нему, он взглянул на
него, положил в карман и продолжал разговор. Часа через полтора, когда мы
остались втроем, Орсини нам сказал: "Ну, слава богу, наконец-то получил я
ответ, все очень хорошо". Мы, знавшие, что он ожидает письма, не (307)
догадались, до того равнодушно он распечатал письмо и потом положил его в
карман; такой человек родился заговорщиком. Он и был им всю жизнь.
И что же сделал он с своей энергией? Гарибальди с своей отвагой?
Пианори с своим револьверЬм? Пи-закане и другие мученики, кровь которых еще
не засохла? От австрийцев Италию .освободит разве Пиэмонт, от
неаполитанского Бурбона - толстый Мюрат, оба под покровительством Бонапарта.
О divina Corn-media!92 - или просто Commedia! в том смысле, как папа
Киарамонти говорил Наполеону в Фонтенебло!
...С двумя лицами, о которых я упомянул, говоря о первой встрече с
Маццини, я впоследствии очень сблизился, особенно с Саффи.
Медичи - ломбард. В начальной юности, томимый ^безнадежным положением
Италии, он уехал в Испанию, потом в Монтевидео, в Мексику; он служил в рядах
кристиносов, был, кажется, капитаном и, наконец, возвратился на родину после
избрания Мастая Феррети. Италия оживала, Медичи бросился в движение.
Начальствуя римскими легионерами во время осады, он наделал чудеса
храбрости; но французские орды все-таки вошли в Рим по трупам многих
благородных жертв - по трупу Лавирона, который, как бы в искупление своему
народу, дрался против него и пал, сраженный французской пулей в воротах
Рима.
Трибун-воин Медичи должен рисоваться в воображении кондотьером,
загоревшим от пороха и от тропического солнца, с резкими чертами, с
отрывистой, громкой речью, с энергической мимикой. Бледный, белокурый, с
нежными чертами, с глазами, исполненными кротости, с изящными манерами -
Медичи скорее походил на человека, проводившего всю жизнь в дамском
обществе, чем на герилиаса93 и агитатора; поэт, мечтатель, тогда страстно
влюбленный, - в нем все было изящно и нравилось.
Несколько недель, проведенных с ним в Генуе, сделали мне большое добро;
это было в самое черное для меня время, в 1852 году, месяца полтора после
похорон. Я был сбит с толку: вехи, знаки фарватера были по(308)теряны, не
знаю, был ли я похож и тогда на поврежденного, как заметил Орсини в своих
"Записках", но мне было скверно. Медичи жалел меня; он этого не говорил, но
вечером поздно, часов в двенадцать, он стучал иной раз ко мне в дверь и
приходил поболтать, садясь на мою постель (мы раз, беседуя с ним таким
образом, поймали на одеяле скорпиона). Он стучал иной раз и в седьмом часу
утра, говоря: "На дворе прелесть, пойдемте в Альбаро", - там жила красавица
испанка, которую он любил. Он не надеялся на скорую перемену обстоятельств,
впереди виднелись годы изгнания, все становилось хуже, тусклее, но в нем
было что-то молодое, веселое, иногда наивное; я это з