который он привез с собой в Лондон из Америки.
Между тем в простых и бесцеремонных разговорах его мало-помалу
становилось чувствительно присутствие силы; без фраз, без общих мест
народный вождь, удивлявший своей храбростью старых солдат, обличался, и в
капитане корабля легко уже было узнать того уязвленного льва, который,
огрызаясь на каждом шагу, отступил после взятия Рима и, растеряв своих
сподвижников, снова сзывал в Сан-Марино, в Равенне, в Ломбардии, в Тироле, в
Тессино солдат, мужиков, бандитов, кого попало, чтоб только снова ударить на
врага, и это возле тела своей подруги, не вынесшей всех трудностей и лишений
похода.
Мнения его в 1854 году уже значительно расходились с Маццини, хотя он и
был с ним в хороших отношениях. Он при мне говорил ему, что Пиэмонт дразнить
не надобно, что главная цель теперь - освободиться от австрийского ига, и
очень сомневался, чтоб Италия так была готова к единству и республике, как
думал Маццини. Он был совершенно против всех попыток и опытов восстания.
Когда он отплывал за углем в Нью-кестль-на-Тейне и оттуда отправлялся в
Средиземное море, я сказал ему, что мне ужасно нравится его морская жизнь,
что он из всех эмигрантов избрал благую часть.
- А кто им не велит сделать то же, - возразил он с жаром. - Это была
моя любимая мечта; смейтесь над ней, если хотите, но я и теперь ее люблю.
Меня в Аме(304)рике знают; я мог бы иметь под моим начальством - три, четыре
таких корабля. На них я взял бы всю эмиграцию: матросы, лейтенанты,
работники, повара - все были бы эмигранты. Что теперь делать в Европе?
Привыкать к рабству, изменять себе или в Англии ходить по миру. Поселиться в
Америке еще хуже-это конец, это страна "забвения родины", это новое
отечество, там другие интересы, все другое; люди, остающиеся в Америке,
выпадают из рядов. Что же лучше моей мысли (и лицо его просветлело), что же
лучше, как собраться в кучку, около нескольких мачт, и носиться по океану,
закаляя себя в суровой жизни моряков, в борьбе с стихиями, с опасностью.
Пловучая революция, готовая пристать к тому или другому берегу, независимая
и недосягаемая!
В эту минуту он мне казался каким-то классическим героем, лицом из
"Энеиды"... о котором - живи он в иной век - сложилась бы своя легенда, свое
"Arma virumque cano!"89
Орсини был совсем другого рода человек. Дикую силу и страшную энергию
свою он доказал 14 января 1858 года в Rue Lepelletier; они приобрели ему
великое имя в истории и положили его тридцатишестилетнюю голову под нож
гильотины. Я познакомился с Орсини в Ницце в 1851 году; временами мы были
даже очень близки, потом расходились, снова сближались,
наконец, какая-то серая кошка пробежала между нами в 1856 году, и мы
хотя примирились, но уже не по-прежнему смотрели друг на друга.
Такие личности, как Орсини, развиваются только в Италии, зато в ней они
развиваются во все времена, во все эпохи: заговорщики-художники, мученики и
искатели приключений, патриоты и кондотьеры, Теверино и Риензи, все, что
хотите - только не пошлые, будничные мещане. Такие личности ярко
вырезываются в летописях каждого итальянского города. Они дивят добром,
дивят злом, поражают силой страстей, силой воли. Беспокойная закваска бродит
в них с ранних лет, им надобна опасность, надобен блеск, лавры, похвалы: это
натуры чисто южные, с острой кровью в жилах, с страс
Между тем в простых и бесцеремонных разговорах его мало-помалу
становилось чувствительно присутствие силы; без фраз, без общих мест
народный вождь, удивлявший своей храбростью старых солдат, обличался, и в
капитане корабля легко уже было узнать того уязвленного льва, который,
огрызаясь на каждом шагу, отступил после взятия Рима и, растеряв своих
сподвижников, снова сзывал в Сан-Марино, в Равенне, в Ломбардии, в Тироле, в
Тессино солдат, мужиков, бандитов, кого попало, чтоб только снова ударить на
врага, и это возле тела своей подруги, не вынесшей всех трудностей и лишений
похода.
Мнения его в 1854 году уже значительно расходились с Маццини, хотя он и
был с ним в хороших отношениях. Он при мне говорил ему, что Пиэмонт дразнить
не надобно, что главная цель теперь - освободиться от австрийского ига, и
очень сомневался, чтоб Италия так была готова к единству и республике, как
думал Маццини. Он был совершенно против всех попыток и опытов восстания.
Когда он отплывал за углем в Нью-кестль-на-Тейне и оттуда отправлялся в
Средиземное море, я сказал ему, что мне ужасно нравится его морская жизнь,
что он из всех эмигрантов избрал благую часть.
- А кто им не велит сделать то же, - возразил он с жаром. - Это была
моя любимая мечта; смейтесь над ней, если хотите, но я и теперь ее люблю.
Меня в Аме(304)рике знают; я мог бы иметь под моим начальством - три, четыре
таких корабля. На них я взял бы всю эмиграцию: матросы, лейтенанты,
работники, повара - все были бы эмигранты. Что теперь делать в Европе?
Привыкать к рабству, изменять себе или в Англии ходить по миру. Поселиться в
Америке еще хуже-это конец, это страна "забвения родины", это новое
отечество, там другие интересы, все другое; люди, остающиеся в Америке,
выпадают из рядов. Что же лучше моей мысли (и лицо его просветлело), что же
лучше, как собраться в кучку, около нескольких мачт, и носиться по океану,
закаляя себя в суровой жизни моряков, в борьбе с стихиями, с опасностью.
Пловучая революция, готовая пристать к тому или другому берегу, независимая
и недосягаемая!
В эту минуту он мне казался каким-то классическим героем, лицом из
"Энеиды"... о котором - живи он в иной век - сложилась бы своя легенда, свое
"Arma virumque cano!"89
Орсини был совсем другого рода человек. Дикую силу и страшную энергию
свою он доказал 14 января 1858 года в Rue Lepelletier; они приобрели ему
великое имя в истории и положили его тридцатишестилетнюю голову под нож
гильотины. Я познакомился с Орсини в Ницце в 1851 году; временами мы были
даже очень близки, потом расходились, снова сближались,
наконец, какая-то серая кошка пробежала между нами в 1856 году, и мы
хотя примирились, но уже не по-прежнему смотрели друг на друга.
Такие личности, как Орсини, развиваются только в Италии, зато в ней они
развиваются во все времена, во все эпохи: заговорщики-художники, мученики и
искатели приключений, патриоты и кондотьеры, Теверино и Риензи, все, что
хотите - только не пошлые, будничные мещане. Такие личности ярко
вырезываются в летописях каждого итальянского города. Они дивят добром,
дивят злом, поражают силой страстей, силой воли. Беспокойная закваска бродит
в них с ранних лет, им надобна опасность, надобен блеск, лавры, похвалы: это
натуры чисто южные, с острой кровью в жилах, с страс