жирцев, от гвардейцев до
"камер-пажей". И тут мы еще только коснулись светской реакция, не трогая ни
нищенствующую братию, ни интригующих иезуитов, ни полицействующих попов, ни
прочих членов ангельского и архангельского чина.
Если в реакции есть что-нибудь похожее на наших дилетантов революции,
то это придворные - люди, употребляемые для церемоний, люди выходов и
входов, (281) люди, бросающиеся в глаза на крестинах и бракосочетаниях, на
коронациях и похоронах, люди для мундира, для шитья, представляющие лучи
власти, ее аромат.
В cafe Larablin, где отчаянные граждане сидели за птиверами57 и
большими стаканами, я узнал, что нет никакого плана, нет никакого настоящего
центра движения, никакой программы. Вдохновение должно было сойти, как
некогда святой дух на голову апостолов. Только в одном пункте все были
согласны, - в том, чтоб явиться на место сбора без оружия. После пустой
болтовни, продолжавшейся часа два, условившись, чтоб завтра в восемь часов
утра собраться на Boulevard Bonne Nouvelle, против Chateau dEau, мы
отправились в редакцию "Истинной республики".
Издателя не было дома: он поехал к "горцам" за инструкциями. В большой,
почернелой, слабо освещенной и еще слабее меблированной зале, служившей
редакции для сбора и совещаний, было человек двадцать, большей частью поляки
и немцы. Сазонов взял лист бумаги и принялся что-то писать; написавши, он
нам прочел: это была протестация от имени эмигрантов всех стран против
занятия Рима и заявление готовности их принять участие в движении. Тем, кто
хотел обессмертить свое имя, связывая его с славным завтра, - он предлагал
подписаться. Почти все хотели обессмертить свое имя и подписались. Вошел
издатель, усталый, невеселый, стараясь внушить, что он много знает, но
должен молчать; я был уверен, что он ничего не знает.
- Citoyens, - сказал Торэ, - la Montagne est en permanence58. Ну что же
сомневаться в успехе - en permanence! - Сазонов передал издателю протестацию
европейской демократии. Издатель перечитал и сказал:
- Это прекрасно, это прекрасно! Франция вас благодарит, граждане; но
зачем же подписи? Их так немного, что в случае неудачи на вас обрушится вся
злоба наших врагов.
Сазонов настаивал, чтобы имена остались; многие были согласны с ним.
- Я не беру этого на мою ответственность, - возразил издатель, -
простите меня, я лучше вас знаю, с кем мы имеем дело. (282)
При этом он оторвал подписи и предал имена дюжины кандидатов на
бессмертие - всесожжению на свече, а текст послал набирать в типографию.
Когда мы вышли из редакции, рассветало; толпы оборванных мальчишек и
несчастных, убого одетых женщин стояли, сидели, лежали по тротуарам, возле
разных редакций, ожидая кипы журналов - одни, чтоб их складывать, другие,
чтоб бежать с ними во все концы Парижа. Мы вышли на бульвар - тишина была
совершенная, изредка попадались патрули Национальной гвардии, прогуливались
и лукаво посматривавшие городовые сержанты.
- Как беззаботно спит этот город, - сказал мой товарищ,- не
предчувствуя, какая гроза его разбудит завтра!
- Вот кто не спит за нас за всех, - сказал я ему, указывая наверх, то
есть на освещенное окно в Maison-dOr. - Это очень кстати, зайдем выпить
абсинту; у меня что-то на желудке нехорошо.
- А у меня пусто, к тому же оно и недурно поужинать; как едят в
Капитолии, я н
"камер-пажей". И тут мы еще только коснулись светской реакция, не трогая ни
нищенствующую братию, ни интригующих иезуитов, ни полицействующих попов, ни
прочих членов ангельского и архангельского чина.
Если в реакции есть что-нибудь похожее на наших дилетантов революции,
то это придворные - люди, употребляемые для церемоний, люди выходов и
входов, (281) люди, бросающиеся в глаза на крестинах и бракосочетаниях, на
коронациях и похоронах, люди для мундира, для шитья, представляющие лучи
власти, ее аромат.
В cafe Larablin, где отчаянные граждане сидели за птиверами57 и
большими стаканами, я узнал, что нет никакого плана, нет никакого настоящего
центра движения, никакой программы. Вдохновение должно было сойти, как
некогда святой дух на голову апостолов. Только в одном пункте все были
согласны, - в том, чтоб явиться на место сбора без оружия. После пустой
болтовни, продолжавшейся часа два, условившись, чтоб завтра в восемь часов
утра собраться на Boulevard Bonne Nouvelle, против Chateau dEau, мы
отправились в редакцию "Истинной республики".
Издателя не было дома: он поехал к "горцам" за инструкциями. В большой,
почернелой, слабо освещенной и еще слабее меблированной зале, служившей
редакции для сбора и совещаний, было человек двадцать, большей частью поляки
и немцы. Сазонов взял лист бумаги и принялся что-то писать; написавши, он
нам прочел: это была протестация от имени эмигрантов всех стран против
занятия Рима и заявление готовности их принять участие в движении. Тем, кто
хотел обессмертить свое имя, связывая его с славным завтра, - он предлагал
подписаться. Почти все хотели обессмертить свое имя и подписались. Вошел
издатель, усталый, невеселый, стараясь внушить, что он много знает, но
должен молчать; я был уверен, что он ничего не знает.
- Citoyens, - сказал Торэ, - la Montagne est en permanence58. Ну что же
сомневаться в успехе - en permanence! - Сазонов передал издателю протестацию
европейской демократии. Издатель перечитал и сказал:
- Это прекрасно, это прекрасно! Франция вас благодарит, граждане; но
зачем же подписи? Их так немного, что в случае неудачи на вас обрушится вся
злоба наших врагов.
Сазонов настаивал, чтобы имена остались; многие были согласны с ним.
- Я не беру этого на мою ответственность, - возразил издатель, -
простите меня, я лучше вас знаю, с кем мы имеем дело. (282)
При этом он оторвал подписи и предал имена дюжины кандидатов на
бессмертие - всесожжению на свече, а текст послал набирать в типографию.
Когда мы вышли из редакции, рассветало; толпы оборванных мальчишек и
несчастных, убого одетых женщин стояли, сидели, лежали по тротуарам, возле
разных редакций, ожидая кипы журналов - одни, чтоб их складывать, другие,
чтоб бежать с ними во все концы Парижа. Мы вышли на бульвар - тишина была
совершенная, изредка попадались патрули Национальной гвардии, прогуливались
и лукаво посматривавшие городовые сержанты.
- Как беззаботно спит этот город, - сказал мой товарищ,- не
предчувствуя, какая гроза его разбудит завтра!
- Вот кто не спит за нас за всех, - сказал я ему, указывая наверх, то
есть на освещенное окно в Maison-dOr. - Это очень кстати, зайдем выпить
абсинту; у меня что-то на желудке нехорошо.
- А у меня пусто, к тому же оно и недурно поужинать; как едят в
Капитолии, я н