есты; мэр с
полицией приходил к нам в Ville dAvray искать К. Блинда и А. Руге; часть
знакомых была захвачена. Крнсьержри была набита битком, в небольшом зале
было до шестидесяти человек; посреди него стоял ушат для нечистот, раз в
сутки его выносили - и все это в образованном Париже, во время свирепейшей
холеры. Не имея ни малейшей охоты прожить месяца два в этом комфорте, на
гнилых бобах и тухлой говядине, я взял пасс у одного молдовалаха и уехал в
Женеву63. (286)
Тогда еще возили Францию Lafitte и Caillard; дилижансы ставили на
железную дорогу, потом снимали, помнится, в Шалоне и опять где-то ставили.
Со мной в купе сел худощавый мужчина, загорелый, с подстриженными усами,
довольно неприятной наружности и подозрительно посматривавший на меня; с ним
был небольшой сак и шпага, завернутая в клеенку. Очевидно, что это был
переодетый городской сержант. Он тщательно осмотрел меня с ног до головы,
потом уткнулся в угол и не произнес ни одного слова. На первой станции он
подозвал кондуктора и сказал ему, что забыл превосходную карту, что он его
обяжет, давши клочок бумаги и конверт. Кондуктор заметил, что до звонка
остается всего минуты три; сержа"т выпрыгнул и, возвратившись, стал еще
подозрительнее осматривать меня. Часа четыре продолжалось молчание, даже
позволение курить он спросил у меня молча; я отвечал также головой и глазами
и вынул сам сигару. Когда стало смеркаться, он спросил меня:
- Вы в Женеву?
- Нет, в Лион, - отвечал я.
- А! - Тем разговор и кончился.
Через несколько времени отворилась дверь и кондуктор с трудом всунул
плешивую фигуру в пространном гороховом пальто, в цветном жилете, с толстой
тростью, мешком, зонтиком и огромным животом. Когда этот тип добродетельного
дяди уселся между мной и сержантом, я его спросил, не давши ему прийти в
себя от одышки:
- Monsieur, vous navez pas dobjection?64 Кашляя, отирая пот и повязывая
фуляром голову, он отвечал мне:
- Сделайте одолжение; помилуйте, мой сын, который теперь в Алжире,
всегда курит, il fume toujours, - и потом, с легкой руки; пошел рассказывать
и болтать; через полчаса он уже допросил меня, откуда я и куда еду, и,
услыхав, что я из Валахии, с свойственной французу учтивостью прибавил: "Ah!
cest un beau pays"65, хотя он и не знал наверно, в Турции она или в Венгрии.
Сосед мой отвечал на его вопросы очень лаконически.
- Monsieur est militaire?
- Oui, monsieur. (287)
- Monsieur a ete en Algeiie?
- Oui, monsieur66.
- Мой старший сын тоже, он я теперь там. Вы, верно, в Оран?
- Non, monsieur.
- А в ваших странах есть дилижансы?
- Между Яссами и Бухарестом, - отвечал я с неподражаемой
самоуверенностью. - Только у нас дилижансы ходят на волах.
Это привело в крайнее удивление моего соседа, и он наверно присягнул
бы, что я валах; после этой счастливой подробности даже сержант смягчился и
стал разговорчивее.
В Лионе я взял свей чемодан и тотчас поехал в другую контору
дилижансов, вскарабкался на империал и через пять минут скакал уже по
женевской дороге. В последнем большом городе, на площадке перед полицейским
домом, сидел комиссар полиции с писарем, около стояли жандармы, тут
свидетельствовали предварительно пассы. Приметы не совсем шли ко мне, а
потому, слезая с империала, я сказал жандарму:
- Mon brave67, пожалуйста, где бы на скорую руку вы
полицией приходил к нам в Ville dAvray искать К. Блинда и А. Руге; часть
знакомых была захвачена. Крнсьержри была набита битком, в небольшом зале
было до шестидесяти человек; посреди него стоял ушат для нечистот, раз в
сутки его выносили - и все это в образованном Париже, во время свирепейшей
холеры. Не имея ни малейшей охоты прожить месяца два в этом комфорте, на
гнилых бобах и тухлой говядине, я взял пасс у одного молдовалаха и уехал в
Женеву63. (286)
Тогда еще возили Францию Lafitte и Caillard; дилижансы ставили на
железную дорогу, потом снимали, помнится, в Шалоне и опять где-то ставили.
Со мной в купе сел худощавый мужчина, загорелый, с подстриженными усами,
довольно неприятной наружности и подозрительно посматривавший на меня; с ним
был небольшой сак и шпага, завернутая в клеенку. Очевидно, что это был
переодетый городской сержант. Он тщательно осмотрел меня с ног до головы,
потом уткнулся в угол и не произнес ни одного слова. На первой станции он
подозвал кондуктора и сказал ему, что забыл превосходную карту, что он его
обяжет, давши клочок бумаги и конверт. Кондуктор заметил, что до звонка
остается всего минуты три; сержа"т выпрыгнул и, возвратившись, стал еще
подозрительнее осматривать меня. Часа четыре продолжалось молчание, даже
позволение курить он спросил у меня молча; я отвечал также головой и глазами
и вынул сам сигару. Когда стало смеркаться, он спросил меня:
- Вы в Женеву?
- Нет, в Лион, - отвечал я.
- А! - Тем разговор и кончился.
Через несколько времени отворилась дверь и кондуктор с трудом всунул
плешивую фигуру в пространном гороховом пальто, в цветном жилете, с толстой
тростью, мешком, зонтиком и огромным животом. Когда этот тип добродетельного
дяди уселся между мной и сержантом, я его спросил, не давши ему прийти в
себя от одышки:
- Monsieur, vous navez pas dobjection?64 Кашляя, отирая пот и повязывая
фуляром голову, он отвечал мне:
- Сделайте одолжение; помилуйте, мой сын, который теперь в Алжире,
всегда курит, il fume toujours, - и потом, с легкой руки; пошел рассказывать
и болтать; через полчаса он уже допросил меня, откуда я и куда еду, и,
услыхав, что я из Валахии, с свойственной французу учтивостью прибавил: "Ah!
cest un beau pays"65, хотя он и не знал наверно, в Турции она или в Венгрии.
Сосед мой отвечал на его вопросы очень лаконически.
- Monsieur est militaire?
- Oui, monsieur. (287)
- Monsieur a ete en Algeiie?
- Oui, monsieur66.
- Мой старший сын тоже, он я теперь там. Вы, верно, в Оран?
- Non, monsieur.
- А в ваших странах есть дилижансы?
- Между Яссами и Бухарестом, - отвечал я с неподражаемой
самоуверенностью. - Только у нас дилижансы ходят на волах.
Это привело в крайнее удивление моего соседа, и он наверно присягнул
бы, что я валах; после этой счастливой подробности даже сержант смягчился и
стал разговорчивее.
В Лионе я взял свей чемодан и тотчас поехал в другую контору
дилижансов, вскарабкался на империал и через пять минут скакал уже по
женевской дороге. В последнем большом городе, на площадке перед полицейским
домом, сидел комиссар полиции с писарем, около стояли жандармы, тут
свидетельствовали предварительно пассы. Приметы не совсем шли ко мне, а
потому, слезая с империала, я сказал жандарму:
- Mon brave67, пожалуйста, где бы на скорую руку вы