рством.
Она взяла меня за руку - и рука ее удивила меня больше лица: она
исхудала и сделалась угловатой, как будто месяц тяжкой болезни прошел с тех
пор, как она занемогла, - и, останавливая на мне взгляд, исполненный
страдания и ужаса, проговорила:
- Скажите, бога ради, что он сказал... что, умираю я?.. Да вы меня не
боитесь? - прибавила она. (276) Мне ее было ужасно жаль в эту минуту; это
страшное сознание не только смерти, но и заразительности недуга, который
быстро подтачивал ее жизнь, должно было быть безмерно мучительно. К утру она
умерла.
И. Тв собирался ехать из Парижа, срок его квартиры окончился,
он пришел ко мне переночевать. После обеда он жаловался на духоту, я сказал
ему, что купался утром, вечером пошел и он купаться. Возвратившись, он
чувствовал себя нехорошо, выпил содовой воды с вином и сахаром и пошел
спать. Ночью он разбудил меня.
- Я потерянный человек, - сказал он мне, - холера.
У него действительно были тошнота и спазмы; по счастью, он отделался
десятью днями болезни.
Моя мать, схоронив свою знакомую, переехала, в Ville-dAvray. Когда
занемог И. Тв, я отправил туда Natalie и детей и остался один с ним,
а когда ему стало гораздо легче, переехал и я туда.
Туда-то утром, 12 июня, явился ко мне Сазонов. Он был в величайшем
одушевлении, говорил о готовящемся движении, о неминуемости успеха, о славе,
которая ждет участников, и настоятельно звал меня на это жнитво лавр. Я
говорил ему, что он знает мое мнение о настоящем положении дел, что мне
кажется глупо идти без веры с людьми, с которыми не имеешь почти ничего
общего.
На это восторженный агитатор заметил, что оно, конечно, покойнее и
безопаснее писать у себя дома скептические статейки, в то время как другие
отстаивают на площади свободу мира, солидарность народов и много другого
добра.
Чувство весьма дрянное, но которое многих привело и приведет к большим
ошибкам и даже к преступлениям, заговорило во мне.
- Да с чего же ты вообразил, что я не пойду?
- Я так заключил из твоих слов.
- Нет, я сказал, что это глупо, но ведь не говорил, что я никогда не
делаю глупостей.
- Вот этого-то я и хотел. Вот таким-то я тебя люблю! Ну, так нечего
терять времени, едем в Париж. Сегодня вечером немцы и другие рефюжье
собираются в девять часов, пойдем сначала к ним.
- Где же они собираются? -спросил я" его в вагоне.
- В cafe Lamblin, в Palais-Royale. (277)
Это было мое первое удивление.
- Как в cafe Lamblin?
- Там обыкновенно собираются "красные".
- Именно потому-то, мне кажется, и следовало бы сегодня собраться в
другом месте.
- Да уже они все там привыкли.
- Пиво, верно, очень хорошо!
В кафе, за десятком маленьких столиков, важно заседали разные
habitues48 революции, значительно и мрачно посматривавшие из-под поярковых
шляп с большими полями, из-под фуражек с крошечными козырьками. Это были те
вечные женихи революционной Пенелопы, те неизбежные лица всех политических
демонстраций, составляющие их табло49, их фон, грозные издали, как драконы
из бумаги, которыми китайцы хотели застращать англичан,
В смутные времена общественных пересозданий, бурь, в которые
государства надолго выходят из обыкновенных пазов своих, нарождается новое
поколение людей, которых можно назвать хористами революции; выращенное на
подвижной и вулканической почв
Она взяла меня за руку - и рука ее удивила меня больше лица: она
исхудала и сделалась угловатой, как будто месяц тяжкой болезни прошел с тех
пор, как она занемогла, - и, останавливая на мне взгляд, исполненный
страдания и ужаса, проговорила:
- Скажите, бога ради, что он сказал... что, умираю я?.. Да вы меня не
боитесь? - прибавила она. (276) Мне ее было ужасно жаль в эту минуту; это
страшное сознание не только смерти, но и заразительности недуга, который
быстро подтачивал ее жизнь, должно было быть безмерно мучительно. К утру она
умерла.
И. Тв собирался ехать из Парижа, срок его квартиры окончился,
он пришел ко мне переночевать. После обеда он жаловался на духоту, я сказал
ему, что купался утром, вечером пошел и он купаться. Возвратившись, он
чувствовал себя нехорошо, выпил содовой воды с вином и сахаром и пошел
спать. Ночью он разбудил меня.
- Я потерянный человек, - сказал он мне, - холера.
У него действительно были тошнота и спазмы; по счастью, он отделался
десятью днями болезни.
Моя мать, схоронив свою знакомую, переехала, в Ville-dAvray. Когда
занемог И. Тв, я отправил туда Natalie и детей и остался один с ним,
а когда ему стало гораздо легче, переехал и я туда.
Туда-то утром, 12 июня, явился ко мне Сазонов. Он был в величайшем
одушевлении, говорил о готовящемся движении, о неминуемости успеха, о славе,
которая ждет участников, и настоятельно звал меня на это жнитво лавр. Я
говорил ему, что он знает мое мнение о настоящем положении дел, что мне
кажется глупо идти без веры с людьми, с которыми не имеешь почти ничего
общего.
На это восторженный агитатор заметил, что оно, конечно, покойнее и
безопаснее писать у себя дома скептические статейки, в то время как другие
отстаивают на площади свободу мира, солидарность народов и много другого
добра.
Чувство весьма дрянное, но которое многих привело и приведет к большим
ошибкам и даже к преступлениям, заговорило во мне.
- Да с чего же ты вообразил, что я не пойду?
- Я так заключил из твоих слов.
- Нет, я сказал, что это глупо, но ведь не говорил, что я никогда не
делаю глупостей.
- Вот этого-то я и хотел. Вот таким-то я тебя люблю! Ну, так нечего
терять времени, едем в Париж. Сегодня вечером немцы и другие рефюжье
собираются в девять часов, пойдем сначала к ним.
- Где же они собираются? -спросил я" его в вагоне.
- В cafe Lamblin, в Palais-Royale. (277)
Это было мое первое удивление.
- Как в cafe Lamblin?
- Там обыкновенно собираются "красные".
- Именно потому-то, мне кажется, и следовало бы сегодня собраться в
другом месте.
- Да уже они все там привыкли.
- Пиво, верно, очень хорошо!
В кафе, за десятком маленьких столиков, важно заседали разные
habitues48 революции, значительно и мрачно посматривавшие из-под поярковых
шляп с большими полями, из-под фуражек с крошечными козырьками. Это были те
вечные женихи революционной Пенелопы, те неизбежные лица всех политических
демонстраций, составляющие их табло49, их фон, грозные издали, как драконы
из бумаги, которыми китайцы хотели застращать англичан,
В смутные времена общественных пересозданий, бурь, в которые
государства надолго выходят из обыкновенных пазов своих, нарождается новое
поколение людей, которых можно назвать хористами революции; выращенное на
подвижной и вулканической почв