е, воспитанное в тревоге и перерыве всяких
дел, оно с ранних лет вживается в среду политического раздражения, любит
драматическую сторону его, его торжественную и яркую постановку. Как для
Николая шагистика была главным в военном деле, - так для них все эти
банкеты, демонстрации, протестации, сборы, тосты, знамена - главное в
революции.
В их числе есть люди добрые, храбрые, искренно преданные и готовые
стать под пулю, но большей частию очень недальние и чрезвычайные педанты.
Неподвижные консерваторы во всем революционном, они останавливаются на
какой-нибудь программе и не идут вперед.
Толкуя всю жизнь о небольшом числе политических мыслей, они об них
знают, так сказать, их риторическую сторону, их священническое облачение, то
есть те общие места, которые последовательно проявляются одни и те же, a
tour de role50, - как уточки в известной детской игрушке, в газетных
статьях, в банкетных речах и в парламентских выходках. (278)
Сверх людей наивных, революционных доктринеров, в эту среду естественно
втекают непризнанные артисты, несчастные литераторы, студенты, не окончившие
курса, но окончившие ученье, адвокаты без процессов, артисты без таланта,
люди с большим самолюбием, но с малыми способностями, с огромными
притязаниями, но без выдержки и силы на труд. Внешнее руководство, которое
гуртом пасет в обыкновенные времена стада человеческие, слабеет во времена
переворотов, люди, оставленные сами на себя, не знают, что им делать.
Легкость, с которой, и то только по-видимому, всплывают знаменитости в
революционные времена - поражает молодое поколение, и оно бросается в пустую
агитацию; она приучает их к сильным потрясениям и отучает от работы. Жизнь в
кофейных и клубах увлекательна, полна движения, льстит самолюбию и вовсе не
стесняет. Опоздать нельзя, трудиться не нужно, что не сделано сегодня, можно
сделать завтра, можно и вовсе не делать.
Хористы революции, подобно хору греческих трагедий, делятся еще на
полухоры: к ним идет ботаническая классификация: одни из них могут назваться
тайнобрачными, другие - явнобрачными. Одни из них делаются вечными
заговорщиками, меняют по нескольку раз квартиру и форму бороды. Они
таинственно приглашают на какие-то необыкновенно важные свидания, если
можно, ночью или в каком-нибудь неудобном месте. Встречаясь публично с
своими друзьями, они не любят кланяться головой, а значительно кланяются
глазами. Многие скрывают свой адрес, не сообщают день отъезда, не сказывают,
куда едут, пишут шифрами и химическими чернилами новости, напечатанные
просто голландской сажей в газетах.
При Людвиге-Филиппе, рассказывал мне один француз, Э., замешанный в
какое-то политическое дело, скрывался в Париже; при всех своих прелестях,
такая жизнь становится a la longue51 утомительна и скучна. Делессер, bon
vivant52 и богатый человек, был тогда префектом; он служил по полиции не из
нужды, а из страсти и любил иногда весело пообедать. У него и у Э. было
много общих приятелей; раз, между "грушей и сыром", как говорят французы,
один из них сказал ему: (279)
- Какая досада, что вы так преследуете бедного ЭЛ Мы лишены славного
собеседника, и он должен скрываться, как преступник.
- Помилуйте, - сказал Делессер, - об его деле помину нет. Зачем он
прячется? - Знакомые его иронически улыбались. - Я его постараюсь
дел, оно с ранних лет вживается в среду политического раздражения, любит
драматическую сторону его, его торжественную и яркую постановку. Как для
Николая шагистика была главным в военном деле, - так для них все эти
банкеты, демонстрации, протестации, сборы, тосты, знамена - главное в
революции.
В их числе есть люди добрые, храбрые, искренно преданные и готовые
стать под пулю, но большей частию очень недальние и чрезвычайные педанты.
Неподвижные консерваторы во всем революционном, они останавливаются на
какой-нибудь программе и не идут вперед.
Толкуя всю жизнь о небольшом числе политических мыслей, они об них
знают, так сказать, их риторическую сторону, их священническое облачение, то
есть те общие места, которые последовательно проявляются одни и те же, a
tour de role50, - как уточки в известной детской игрушке, в газетных
статьях, в банкетных речах и в парламентских выходках. (278)
Сверх людей наивных, революционных доктринеров, в эту среду естественно
втекают непризнанные артисты, несчастные литераторы, студенты, не окончившие
курса, но окончившие ученье, адвокаты без процессов, артисты без таланта,
люди с большим самолюбием, но с малыми способностями, с огромными
притязаниями, но без выдержки и силы на труд. Внешнее руководство, которое
гуртом пасет в обыкновенные времена стада человеческие, слабеет во времена
переворотов, люди, оставленные сами на себя, не знают, что им делать.
Легкость, с которой, и то только по-видимому, всплывают знаменитости в
революционные времена - поражает молодое поколение, и оно бросается в пустую
агитацию; она приучает их к сильным потрясениям и отучает от работы. Жизнь в
кофейных и клубах увлекательна, полна движения, льстит самолюбию и вовсе не
стесняет. Опоздать нельзя, трудиться не нужно, что не сделано сегодня, можно
сделать завтра, можно и вовсе не делать.
Хористы революции, подобно хору греческих трагедий, делятся еще на
полухоры: к ним идет ботаническая классификация: одни из них могут назваться
тайнобрачными, другие - явнобрачными. Одни из них делаются вечными
заговорщиками, меняют по нескольку раз квартиру и форму бороды. Они
таинственно приглашают на какие-то необыкновенно важные свидания, если
можно, ночью или в каком-нибудь неудобном месте. Встречаясь публично с
своими друзьями, они не любят кланяться головой, а значительно кланяются
глазами. Многие скрывают свой адрес, не сообщают день отъезда, не сказывают,
куда едут, пишут шифрами и химическими чернилами новости, напечатанные
просто голландской сажей в газетах.
При Людвиге-Филиппе, рассказывал мне один француз, Э., замешанный в
какое-то политическое дело, скрывался в Париже; при всех своих прелестях,
такая жизнь становится a la longue51 утомительна и скучна. Делессер, bon
vivant52 и богатый человек, был тогда префектом; он служил по полиции не из
нужды, а из страсти и любил иногда весело пообедать. У него и у Э. было
много общих приятелей; раз, между "грушей и сыром", как говорят французы,
один из них сказал ему: (279)
- Какая досада, что вы так преследуете бедного ЭЛ Мы лишены славного
собеседника, и он должен скрываться, как преступник.
- Помилуйте, - сказал Делессер, - об его деле помину нет. Зачем он
прячется? - Знакомые его иронически улыбались. - Я его постараюсь