е знаю, ну, а в Консьержри кормят отвратительно.
По костям холодной индейки, оставшимся от трапезы нашей, нельзя было
догадаться ни того, что холера свирепствовала в Париже, ни того, что мы идем
через два часа менять судьбы Европы. Мы ели в Maison-dOr так, как Наполеон
спал под Аустерлицем.
Часу в девятом, когда мы пришли на бульвар Bonne Nouvelle, на нем уже
стояли многочисленные кучки людей, с видимым нетерпением ожидавших, что
делать; на лицах было написано недоумение, но с тем вместе по особенной
физиономии групп видно было большое озлобление. Найди себе эти люди
настоящих вожатаев, день не кончился бы фарсом.
Была минута, в которую мне показалось, что сейчас завяжется дело.
Какой-то господин довольно тихо ехал верхом по бульварам. В нем узнали
одного из министров (Лакруа), который, вероятно, не для одного чистого
воздуха прогуливался верхом так рано. Его окружили с криком, стащили с
лошади, изодрали ему фрак и потом отпустили, то есть другая группа отбила
его и эскортировала куда-то. Толпа росла, часам к десяти могло быть до
двадцати пяти тысяч человек. Кого мы ни спрашивали, (283) к кому мы ни
обращались, никто ничего не знал. Керсози, времен минувших карбонаро, уверял
нас, что банлье59 входит в Ars de Trimphe с криком: "Vive la Republique!"
"Пуще всего, - опять повторяли все старейшины демократии, - будьте без
оружия, а то вы испортите характер дела. Самодержавный народ должен мирно и
торжественно заявить Собранию свою волю, чтоб не дать врагам никакого повода
к клевете".
Наконец, колонны состроились. Из нас, иностранцев, составили почетную
фалангу за самыми вожатаями, в числе которых были Э. Араго, в полковничьем
мундире, бывший министр Бастид и другие знаменитости 1848 года. С разными
криками и с "Марсельезой" двинулись мы по бульвару. Кто не слыхал
"Марсельезы", петой тысячами голосов в том нервном раздражении и в том
раздумье, которое необходимо является перед известной борьбой, тот вряд ли
поймет потрясающее действие революционного псалма.
В эту минуту демонстрация получила величавый характер. По мере того как
мы тихо двигались по бульварам, все окна отворялись; дамы, дети толкались у
них и выходили на балконы; мрачные и встревоженные лица их мужей,
отцов-проприетеров60 выглядывали из-за них, не замечая, что в четвертых
этажах и мансардах высовывались другие головки - бедных швей и работниц; они
махали нам платками, кланялись и приветствовали руками. Время от времени
подымались разные крики, когда мы проходили мимо домов известных лиц.
Так дошли мы до того места, где Rue de la Paix входит в бульвары; она
была заперта взводом венсенских стрелков, и, когда наша колонна поровнялась
с ними, стрелки вдруг расступились, как декорация в театре,- и Шангарнье
верхом на небольшой лошади скакал перед эскадроном драгунов. Без всяких
соммаций61, без барабанного боя и прочих законом предписанных форм, он, смяв
передовые ряды, отрезал их от прочих и, развернув драгунов на две стороны,
велел им скорым шагом расчистить улицу. Драгуны с каким-то упоением
пустились мять людей, рубя палашами плашмя и острой стороной (284) при
малейшем сопротивлении. Я едва успел сообразить, что случилось, как очутился
нос с носом с лошадью, которая фыркала мне в лицо и с драгуном, который,
ругаясь, также не за глаза, грозился вытянуть меня фухтелем,
По костям холодной индейки, оставшимся от трапезы нашей, нельзя было
догадаться ни того, что холера свирепствовала в Париже, ни того, что мы идем
через два часа менять судьбы Европы. Мы ели в Maison-dOr так, как Наполеон
спал под Аустерлицем.
Часу в девятом, когда мы пришли на бульвар Bonne Nouvelle, на нем уже
стояли многочисленные кучки людей, с видимым нетерпением ожидавших, что
делать; на лицах было написано недоумение, но с тем вместе по особенной
физиономии групп видно было большое озлобление. Найди себе эти люди
настоящих вожатаев, день не кончился бы фарсом.
Была минута, в которую мне показалось, что сейчас завяжется дело.
Какой-то господин довольно тихо ехал верхом по бульварам. В нем узнали
одного из министров (Лакруа), который, вероятно, не для одного чистого
воздуха прогуливался верхом так рано. Его окружили с криком, стащили с
лошади, изодрали ему фрак и потом отпустили, то есть другая группа отбила
его и эскортировала куда-то. Толпа росла, часам к десяти могло быть до
двадцати пяти тысяч человек. Кого мы ни спрашивали, (283) к кому мы ни
обращались, никто ничего не знал. Керсози, времен минувших карбонаро, уверял
нас, что банлье59 входит в Ars de Trimphe с криком: "Vive la Republique!"
"Пуще всего, - опять повторяли все старейшины демократии, - будьте без
оружия, а то вы испортите характер дела. Самодержавный народ должен мирно и
торжественно заявить Собранию свою волю, чтоб не дать врагам никакого повода
к клевете".
Наконец, колонны состроились. Из нас, иностранцев, составили почетную
фалангу за самыми вожатаями, в числе которых были Э. Араго, в полковничьем
мундире, бывший министр Бастид и другие знаменитости 1848 года. С разными
криками и с "Марсельезой" двинулись мы по бульвару. Кто не слыхал
"Марсельезы", петой тысячами голосов в том нервном раздражении и в том
раздумье, которое необходимо является перед известной борьбой, тот вряд ли
поймет потрясающее действие революционного псалма.
В эту минуту демонстрация получила величавый характер. По мере того как
мы тихо двигались по бульварам, все окна отворялись; дамы, дети толкались у
них и выходили на балконы; мрачные и встревоженные лица их мужей,
отцов-проприетеров60 выглядывали из-за них, не замечая, что в четвертых
этажах и мансардах высовывались другие головки - бедных швей и работниц; они
махали нам платками, кланялись и приветствовали руками. Время от времени
подымались разные крики, когда мы проходили мимо домов известных лиц.
Так дошли мы до того места, где Rue de la Paix входит в бульвары; она
была заперта взводом венсенских стрелков, и, когда наша колонна поровнялась
с ними, стрелки вдруг расступились, как декорация в театре,- и Шангарнье
верхом на небольшой лошади скакал перед эскадроном драгунов. Без всяких
соммаций61, без барабанного боя и прочих законом предписанных форм, он, смяв
передовые ряды, отрезал их от прочих и, развернув драгунов на две стороны,
велел им скорым шагом расчистить улицу. Драгуны с каким-то упоением
пустились мять людей, рубя палашами плашмя и острой стороной (284) при
малейшем сопротивлении. Я едва успел сообразить, что случилось, как очутился
нос с носом с лошадью, которая фыркала мне в лицо и с драгуном, который,
ругаясь, также не за глаза, грозился вытянуть меня фухтелем,