уверить,
что он делает вздор, и вас с тем вместе.
Приехавши домой, он позвал одного из главных шпионов и спросил его:
- Что Э., в Париже?
- В Париже, - отвечал шпион.
- Прячется? - спросил Делессер.
- Прячется, - отвечал шпион.
- Где? - спросил Делессер. Шпион вынул книжку, порылся в ней и прочел
его адрес.
- Хорошо, так ступайте к нему завтра утром рано и скажите, что он
напрасно беспокоится, что мы его не ищем и что он может спокойно жить на
своей квартире.
Шпион в точности исполнил приказание, а через два часа после его визита
Э. таинственно извещал своих близких и друзей, что он уезжает из Парижа и
будет скрываться в одном из дальних городов, потому-де, что префект открыл
место, где он прятался!
Сколько заговорщики стараются покрыть прозрачной завесой таинственности
и красноречивым молчанием свою тайну, столько явнобрачные стараются обличить
и разболтать все, что есть за душой.
Это бессменные трибуны кофейных и клубов; они постоянно недовольны всем
и хлопочут обо всем, все сообщают, даже то, чего не было, а то, что было, -
является у них, как горы в рельефных картах, возведенное в квадрат и куб.
Глаз до того к ним привыкает, что невольно ищет их при всяком уличном шуме,
при всякой демонстрации, на всяком банкете.
... Для меня зрелище в cafe Lamblin было еще ново, я мало был знаком
тогда с задним двором революции. Правда, я ходил в Риме и в caffe delle
Belle Arti и на площадь, бывал в Circolo Romano и в Circolo Popolare, но
тогдашнее римское движение не имело еще того характера политической
махровости, который особенно развился после неудач 1848 года. Чичероваккио и
его друзья имели свои наивности, свою южную мимику, которая нам кажется
фразой, и свои итальянские фразы, (280) которые мы принимаем за декламацию,
но они были в периоде юного увлечения, они еще не пришли в себя после
трехвекового сна; il popolano53 Чичероваккио вовсе не был политическим
агитатором по ремеслу, он ничего лучше не просил бы, как снова удалиться с
миром в свой небольшой дом Strada Ripetta54 и торговать лесом и дровами в
кругу своей семьи, как pater familias и свободный civis romanus55.
В людях, его окружавших, не могло быть той печати пошлого,
изболтавшегося псевдореволюционизма, того характера tare56, который так
печально распространился во Франции.
Само собою разумеется, что, говоря о кофейных агитаторах и о
революционных лаццарони, я вовсе не думал о тех сильных работниках
человеческого освобождения, о тех огненных проповедниках независимости, о
тех мучениках любви к ближнему, которым ни тюрьма, ни ссылка, ни изгнание,
ни бедность не перерезала речи, о тех делателях и двигателях событий, -
кровью, слезами и речами которых водворяется новый порядок в истории. У нас
речь шла о той накипевшей закраине, покрытой праздным пустоцветом, для
которого сама агитация - цель и награда, которым процесс народных восстаний
нравится, как процесс чтения нравился Петрушке Чичикова или как шагистика -
Николаю.
Реакции радоваться нечему - не такими репейниками и мухоморами поросла
она, и не на закраинах, а повсюду. В ней целые населения чиновников,
дрожащих перед начальниками, шныряющих шпионов, вольнонаемных убийц, готовых
драться с той и другой стороны, офицеров во всех отвратительных видах, от
прусского юнкертума до хищных французских ал
что он делает вздор, и вас с тем вместе.
Приехавши домой, он позвал одного из главных шпионов и спросил его:
- Что Э., в Париже?
- В Париже, - отвечал шпион.
- Прячется? - спросил Делессер.
- Прячется, - отвечал шпион.
- Где? - спросил Делессер. Шпион вынул книжку, порылся в ней и прочел
его адрес.
- Хорошо, так ступайте к нему завтра утром рано и скажите, что он
напрасно беспокоится, что мы его не ищем и что он может спокойно жить на
своей квартире.
Шпион в точности исполнил приказание, а через два часа после его визита
Э. таинственно извещал своих близких и друзей, что он уезжает из Парижа и
будет скрываться в одном из дальних городов, потому-де, что префект открыл
место, где он прятался!
Сколько заговорщики стараются покрыть прозрачной завесой таинственности
и красноречивым молчанием свою тайну, столько явнобрачные стараются обличить
и разболтать все, что есть за душой.
Это бессменные трибуны кофейных и клубов; они постоянно недовольны всем
и хлопочут обо всем, все сообщают, даже то, чего не было, а то, что было, -
является у них, как горы в рельефных картах, возведенное в квадрат и куб.
Глаз до того к ним привыкает, что невольно ищет их при всяком уличном шуме,
при всякой демонстрации, на всяком банкете.
... Для меня зрелище в cafe Lamblin было еще ново, я мало был знаком
тогда с задним двором революции. Правда, я ходил в Риме и в caffe delle
Belle Arti и на площадь, бывал в Circolo Romano и в Circolo Popolare, но
тогдашнее римское движение не имело еще того характера политической
махровости, который особенно развился после неудач 1848 года. Чичероваккио и
его друзья имели свои наивности, свою южную мимику, которая нам кажется
фразой, и свои итальянские фразы, (280) которые мы принимаем за декламацию,
но они были в периоде юного увлечения, они еще не пришли в себя после
трехвекового сна; il popolano53 Чичероваккио вовсе не был политическим
агитатором по ремеслу, он ничего лучше не просил бы, как снова удалиться с
миром в свой небольшой дом Strada Ripetta54 и торговать лесом и дровами в
кругу своей семьи, как pater familias и свободный civis romanus55.
В людях, его окружавших, не могло быть той печати пошлого,
изболтавшегося псевдореволюционизма, того характера tare56, который так
печально распространился во Франции.
Само собою разумеется, что, говоря о кофейных агитаторах и о
революционных лаццарони, я вовсе не думал о тех сильных работниках
человеческого освобождения, о тех огненных проповедниках независимости, о
тех мучениках любви к ближнему, которым ни тюрьма, ни ссылка, ни изгнание,
ни бедность не перерезала речи, о тех делателях и двигателях событий, -
кровью, слезами и речами которых водворяется новый порядок в истории. У нас
речь шла о той накипевшей закраине, покрытой праздным пустоцветом, для
которого сама агитация - цель и награда, которым процесс народных восстаний
нравится, как процесс чтения нравился Петрушке Чичикова или как шагистика -
Николаю.
Реакции радоваться нечему - не такими репейниками и мухоморами поросла
она, и не на закраинах, а повсюду. В ней целые населения чиновников,
дрожащих перед начальниками, шныряющих шпионов, вольнонаемных убийц, готовых
драться с той и другой стороны, офицеров во всех отвратительных видах, от
прусского юнкертума до хищных французских ал