и в воду. Прошел месяц, я написал письмо к Каваньяку,
спрашивая его, отчего полиция не возвращает моих бумаг и не говорит о том,
что нашла в них, - вещь, может, очень неважная для inee, но чрезвычайно
важная для моей чести.
Последнее было вот на чем основано. Несколько знакомых вступились за
меня, находя безобразным визит комиссара и задерживание бумаг.
- Мы желали удостовериться, - сказал Ламорисьер, - не агент ли он
русского правительства.
Это гнусное подозрение я услышал тут в первый раз; для меня это было
совершенно ново; моя жизнь шла так публично, так открыто, как в хрустальном
улье, и вдруг сальное обвинение и от кого - от республиканского
правительства! (268)
Через неделю меня потребовали в префектуру; Барле был со мной; нас
принял в кабинете Дюку молодой чиновник, очень похожий на петербургского
начальника отделения из развязных.
- Генерал Каваньяк, - сказал он мне, - поручил префекту возвратить ваши
бумаги без малейшего разбора. Сведения, собранные о вас, делают его
совершенно излишним, на вас не падает никакого подозрения, вот ваша
портфель, не угодно ли вам подписать предварительно эту бумагу?
Это была расписка в том, "что бумаги все сполна мне возвращены".
Я приостановился и спросил, не будет ли правильнее, если я пересмотрю
бумаги.
- До них не дотрогивались. Впрочем, вот печать.
- Печать цела, - заметил успокоительно Барле.
- Моей печати тут нет. Да ее и не прикладывали.
- Это моя печать, да ведь у вас был ключик.
Не желая отвечать грубостью, я улыбнулся. Это взбесило обоих; начальник
отделения сделался начальником департамента, схватил ножик и, взрезывая
печать, сказал довольно грубым тоном:
- Пожалуй, смотрите, коли не верите, только у меня нет столько
свободного времени, - и он вышел, кланяясь с важностью.
То, что они рассердились, убедило меня, что бумаг действительно не
смотрели, и потому, едва бросив взгляд, я дал расписку и отправился домой.
ГЛАВА XXXVI
"La Tribune des Peuples".- Мицкевич и Рамон де ла Сагра. - Хористы
революции 13 июня 1849. - Холера в Париже. - Отъезд.
Я оставил Париж осенью 1847 года, не завязавши никаких связей;
литературные и политические кружки оставались мне совершенно чуждыми. Причин
на это было много. Прямого случая не представлялось - искать я не хотел.
Ходить только, чтобы смотреть знаменитости, я считал неприличным. К тому же
мне очень мало нравился (269) тон снисходительного превосходства французов с
русскими: они одобряют, поощряют нас, хвалят наше произношение и наше
богатство; мы выносим все это и являемся к ним как просители, даже отчасти
как виноватые, радуясь, когда они из учтивости принимают нас за французов.
Французы забрасывают нас словами - мы за ними не поспеваем, думаем об
ответе, а им дела нет до него; нам совестно показать, что мы замечаем их
ошибки, их невежество, - они пользуются всем этим с безнадежным довольством
собой.
Чтобы стать с ними на другую ногу, надобно импонировать; на это
необходимы разные права, которых у меня тогда не было и которыми я тотчас
воспользовался, когда они случились под рукой.
Не должно, сверх того, забывать, что нет людей, с которыми было бы
легче завести шапочное знакомство, как с французами, и нет людей, с которыми
было бы труднее в самом деле сойтиться. Француз любит жить на людях, чт
спрашивая его, отчего полиция не возвращает моих бумаг и не говорит о том,
что нашла в них, - вещь, может, очень неважная для inee, но чрезвычайно
важная для моей чести.
Последнее было вот на чем основано. Несколько знакомых вступились за
меня, находя безобразным визит комиссара и задерживание бумаг.
- Мы желали удостовериться, - сказал Ламорисьер, - не агент ли он
русского правительства.
Это гнусное подозрение я услышал тут в первый раз; для меня это было
совершенно ново; моя жизнь шла так публично, так открыто, как в хрустальном
улье, и вдруг сальное обвинение и от кого - от республиканского
правительства! (268)
Через неделю меня потребовали в префектуру; Барле был со мной; нас
принял в кабинете Дюку молодой чиновник, очень похожий на петербургского
начальника отделения из развязных.
- Генерал Каваньяк, - сказал он мне, - поручил префекту возвратить ваши
бумаги без малейшего разбора. Сведения, собранные о вас, делают его
совершенно излишним, на вас не падает никакого подозрения, вот ваша
портфель, не угодно ли вам подписать предварительно эту бумагу?
Это была расписка в том, "что бумаги все сполна мне возвращены".
Я приостановился и спросил, не будет ли правильнее, если я пересмотрю
бумаги.
- До них не дотрогивались. Впрочем, вот печать.
- Печать цела, - заметил успокоительно Барле.
- Моей печати тут нет. Да ее и не прикладывали.
- Это моя печать, да ведь у вас был ключик.
Не желая отвечать грубостью, я улыбнулся. Это взбесило обоих; начальник
отделения сделался начальником департамента, схватил ножик и, взрезывая
печать, сказал довольно грубым тоном:
- Пожалуй, смотрите, коли не верите, только у меня нет столько
свободного времени, - и он вышел, кланяясь с важностью.
То, что они рассердились, убедило меня, что бумаг действительно не
смотрели, и потому, едва бросив взгляд, я дал расписку и отправился домой.
ГЛАВА XXXVI
"La Tribune des Peuples".- Мицкевич и Рамон де ла Сагра. - Хористы
революции 13 июня 1849. - Холера в Париже. - Отъезд.
Я оставил Париж осенью 1847 года, не завязавши никаких связей;
литературные и политические кружки оставались мне совершенно чуждыми. Причин
на это было много. Прямого случая не представлялось - искать я не хотел.
Ходить только, чтобы смотреть знаменитости, я считал неприличным. К тому же
мне очень мало нравился (269) тон снисходительного превосходства французов с
русскими: они одобряют, поощряют нас, хвалят наше произношение и наше
богатство; мы выносим все это и являемся к ним как просители, даже отчасти
как виноватые, радуясь, когда они из учтивости принимают нас за французов.
Французы забрасывают нас словами - мы за ними не поспеваем, думаем об
ответе, а им дела нет до него; нам совестно показать, что мы замечаем их
ошибки, их невежество, - они пользуются всем этим с безнадежным довольством
собой.
Чтобы стать с ними на другую ногу, надобно импонировать; на это
необходимы разные права, которых у меня тогда не было и которыми я тотчас
воспользовался, когда они случились под рукой.
Не должно, сверх того, забывать, что нет людей, с которыми было бы
легче завести шапочное знакомство, как с французами, и нет людей, с которыми
было бы труднее в самом деле сойтиться. Француз любит жить на людях, чт