еми же орлами, под теми же
знаменами, при виде которых бледнели все цари и власти, и что их снова
поведет вперед один из членов той венчанной народом династии, которая как бы
самим провидением назначена вести революцию стройным путем авторитета и
побед.
Когда он кончил, кроме двух-трех одобрительных восклицаний его
приверженных, молчание было общее. Хоецкий заметил очень хорошо ошибку
Мицкевича и, желая поскорее загладить действие речи, подошел с бутылкой и,
наливая бокал, шепнул мне:
- Что же вы?
- Я не скажу ни слова после этой речи.
- Пожалуйста, что-нибудь.
- Ни под каким видом.
Пауза продолжалась, некоторые опустили глаза в тарелку, другие
пристально рассматривали бокал, третьи заводили частный разговор с соседом.
Мицкевич переме(273)нился в лице, он хотел еще что-то сказать, но громкое
"Je demande la parole"44 положило конец затруднительному положению. Все
обернулись к вставшему. Невысокий старик, лет семидесяти, весь седой, с
славной, энергической, наружностью, стоял с бокалом в дрожащей руке; в его
больших черных глазах, в его взволнованном лице были видны гнев и
негодование. Это был Район де ла Сагра.
- За двадцать четвертое февраля, - сказал он, - таков был тост,
предложенный нашим хозяином. Да, за двадцать четвертое февраля и на погибель
всякому деспотизму, как бы он ни назывался, королевским или императорским,
бурбонским или бонапартовским. Я не могу делить воззрения нашего друга
Мицкевича; он смотреть может на дела как поэт, и по-своему прав, но я не
хочу, чтоб его слова в таком собрании прошли без протестации... - И пошел, и
пошел, со всею страстью испанца, со всеми правами семидесяти лет.
Когда он кончил, двадцать рук, в том числе и моя, -протянулись к нему с
бокалами, чтобы чокнуться.
Мицкевич хотел поправиться, сказал несколько слов в объяснение, они не
удались. Де ла Сагра не сдавался. Все встали из-за стола, и Мицкевич уехал.
Хуже предзнаменования для нового журнала не могло быть, он
просуществовал кое-как до 13 июня и исчез так незаметно, как существовал.
Единства в редакции не могло быть; Мицкевич свертывал половину своего
императорского знамени, use par gloire45, другие не смели развертывать
своего; стесненные им и советом, многие через месяц оставили редакцию; я не
послал ни разу ни одной строчки. Если б наполеоновская полиция была умнее,
никогда "Tribune des Peuples" не была бы запрещена за несколько строчек о 13
июне. С именем Мицкевича и с поклонением Наполеону, с мистической
революционностью и с мечтой о вооруженной демократии, во главе которой
наполеониды, этот журнал мог бы сделаться кладом для президента, чистым
органом нечистого дела.
Католицизм, так мало свойственный славянскому гению, действует на него
разрушительно: когда у богемцев не стало больше силы обороняться от
католицизма, они (274) сломились; у поляков католицизм развил ту мистическую
экзальтацию, которая постоянно их поддерживает в мире призрачном. Если они
не находятся под прямым влиянием иезуитов, то, вместо освобождения, или
выдумывают себе кумир, или попадаются под влияние какого-нибудь визионера46.
Мисеианизм, это помешательство Вронского, эта белая горячка Товянского,
вскружил голову сотням поляков и самому Мицкевичу. Поклонение Наполеону
принадлежит на "первом плане к этому безумию; Нап
знаменами, при виде которых бледнели все цари и власти, и что их снова
поведет вперед один из членов той венчанной народом династии, которая как бы
самим провидением назначена вести революцию стройным путем авторитета и
побед.
Когда он кончил, кроме двух-трех одобрительных восклицаний его
приверженных, молчание было общее. Хоецкий заметил очень хорошо ошибку
Мицкевича и, желая поскорее загладить действие речи, подошел с бутылкой и,
наливая бокал, шепнул мне:
- Что же вы?
- Я не скажу ни слова после этой речи.
- Пожалуйста, что-нибудь.
- Ни под каким видом.
Пауза продолжалась, некоторые опустили глаза в тарелку, другие
пристально рассматривали бокал, третьи заводили частный разговор с соседом.
Мицкевич переме(273)нился в лице, он хотел еще что-то сказать, но громкое
"Je demande la parole"44 положило конец затруднительному положению. Все
обернулись к вставшему. Невысокий старик, лет семидесяти, весь седой, с
славной, энергической, наружностью, стоял с бокалом в дрожащей руке; в его
больших черных глазах, в его взволнованном лице были видны гнев и
негодование. Это был Район де ла Сагра.
- За двадцать четвертое февраля, - сказал он, - таков был тост,
предложенный нашим хозяином. Да, за двадцать четвертое февраля и на погибель
всякому деспотизму, как бы он ни назывался, королевским или императорским,
бурбонским или бонапартовским. Я не могу делить воззрения нашего друга
Мицкевича; он смотреть может на дела как поэт, и по-своему прав, но я не
хочу, чтоб его слова в таком собрании прошли без протестации... - И пошел, и
пошел, со всею страстью испанца, со всеми правами семидесяти лет.
Когда он кончил, двадцать рук, в том числе и моя, -протянулись к нему с
бокалами, чтобы чокнуться.
Мицкевич хотел поправиться, сказал несколько слов в объяснение, они не
удались. Де ла Сагра не сдавался. Все встали из-за стола, и Мицкевич уехал.
Хуже предзнаменования для нового журнала не могло быть, он
просуществовал кое-как до 13 июня и исчез так незаметно, как существовал.
Единства в редакции не могло быть; Мицкевич свертывал половину своего
императорского знамени, use par gloire45, другие не смели развертывать
своего; стесненные им и советом, многие через месяц оставили редакцию; я не
послал ни разу ни одной строчки. Если б наполеоновская полиция была умнее,
никогда "Tribune des Peuples" не была бы запрещена за несколько строчек о 13
июне. С именем Мицкевича и с поклонением Наполеону, с мистической
революционностью и с мечтой о вооруженной демократии, во главе которой
наполеониды, этот журнал мог бы сделаться кладом для президента, чистым
органом нечистого дела.
Католицизм, так мало свойственный славянскому гению, действует на него
разрушительно: когда у богемцев не стало больше силы обороняться от
католицизма, они (274) сломились; у поляков католицизм развил ту мистическую
экзальтацию, которая постоянно их поддерживает в мире призрачном. Если они
не находятся под прямым влиянием иезуитов, то, вместо освобождения, или
выдумывают себе кумир, или попадаются под влияние какого-нибудь визионера46.
Мисеианизм, это помешательство Вронского, эта белая горячка Товянского,
вскружил голову сотням поляков и самому Мицкевичу. Поклонение Наполеону
принадлежит на "первом плане к этому безумию; Нап