а (264)
люди. "Des emeutiers etrangers"34,- отвечал наш конвой, и добрые мещане
смотрели на нас со скрежетом зубов.
Из полиции нас отослали в Hotel des Capucines; там помещалось
министерство иностранных дел, но на это время какая-то временная полицейская
комиссия. Мы с конвоем взошли в обширный кабинет. Плешивый старик в очках и
весь в черном сидел один за столом; он снова спросил нас все то, что
спрашивал комиссар:
- Где ваши виды?
- Мы их никогда не носим, ходя гулять... Он взял какую-то тетрадь,
долго просматривал ее, по-видимому ничего не нашел и спросил провожатого:
- Почему вы захватили их?
- Офицер велел; он говорит, что это очень подозрительные люди.
- Хорошо, - сказал старик, - я разберу дело, вы можете идти.
Когда наши провожатые ушли, старик просил нас объяснить причину нашего
ареста. Я ему изложил дело, прибавил, что офицер, может, видел меня 15 мая у
Собрания, и рассказал случай, бывший со мной вчера: я сидел в кафе
"Комартин", вдруг сделалась фальшивая тревога, эскадрон драгун пронесся во
весь опор, Национальная гвардия стала строиться, я и человек пять, бывших в
кафе, подошли к окну; национальный гвардеец, стоявший внизу, грубо закричал:
- Слышали, что ли, чтоб окна были затворены?
Тон его дал мне право думать, что он не со мной говорит, и я -не
обратил ни малейшего внимания на его слова; к тому же я был не один, а
случайно стоял впереди. Тогда защитник порядка поднял ружье и, так как это
происходило в rez-de-chaussee35, хотел пырнуть штыком, но я заметил его
движение, отступил и сказал другим:
- Господа, вы свидетели, что я ему ничего не сделал,- или это такой
обычай у Национальной гвардии колоть иностранцев?
- Mais cest indigne, mais cela na pas de nom!36 - подхватили мои
соседи. (265)
Испуганный трактирщик бросился закрывать окна, сержант с подлой
наружностью явился с Приказом гнать всех из кофейной; мне казалось, что это
был тот самый господин, который велел нас остановить. К тому же кафе
"Комартин" в двух шагах от Мадлены.
- Вот то-то, господа, видите, что значит неосторожность, зачем в такое
время выходить со двора, умы раздражены, кровь течет...
В это время национальный гвардеец привел какую-то служанку, говоря, что
офицер ее схватил в то самое время, как она хотела бросить в ящик письмо,
адресованное в Берлин. Старик взял пакет и велел солдату идти.
- Вы можете отправляться домой, - сказал он нам, - только, пожалуйста,
не ходите прежними улицами, особенно мимо кордона, который вас схватил. Да,
постойте, я вам дам провожатого, он вас выведет на Елисейские поля, там
можете пройти.
- Ну и вы, - заметил он служанке, отдавая письмо, до которого не
дотронулся, - бросьте ваше письмо в другой ящик, где-нибудь подальше.
Итак, полиция защищала от вооруженных мещан!
Ночью, с 26 на 27 июня, рассказывает Пьер Леру, он был у Сенара, прося
его распорядиться насчет пленных, которые задыхались в подвалах Тюльери.
Сенар, человек, известный своим отчаянным консерватизмом, сказал Пьеру Леру:
- А кто будет отвечать за их жизнь на дороге, их перебьет Национальная
гвардия? Если б вы пришли часом раньше, вы застали бы здесь двух
полковников, я насилу их унял и кончил тем, что сказал им, что если эти
ужасы будут продолжаться, то я, вместо президентского стула в Собрании,
займу место за баррикадо
люди. "Des emeutiers etrangers"34,- отвечал наш конвой, и добрые мещане
смотрели на нас со скрежетом зубов.
Из полиции нас отослали в Hotel des Capucines; там помещалось
министерство иностранных дел, но на это время какая-то временная полицейская
комиссия. Мы с конвоем взошли в обширный кабинет. Плешивый старик в очках и
весь в черном сидел один за столом; он снова спросил нас все то, что
спрашивал комиссар:
- Где ваши виды?
- Мы их никогда не носим, ходя гулять... Он взял какую-то тетрадь,
долго просматривал ее, по-видимому ничего не нашел и спросил провожатого:
- Почему вы захватили их?
- Офицер велел; он говорит, что это очень подозрительные люди.
- Хорошо, - сказал старик, - я разберу дело, вы можете идти.
Когда наши провожатые ушли, старик просил нас объяснить причину нашего
ареста. Я ему изложил дело, прибавил, что офицер, может, видел меня 15 мая у
Собрания, и рассказал случай, бывший со мной вчера: я сидел в кафе
"Комартин", вдруг сделалась фальшивая тревога, эскадрон драгун пронесся во
весь опор, Национальная гвардия стала строиться, я и человек пять, бывших в
кафе, подошли к окну; национальный гвардеец, стоявший внизу, грубо закричал:
- Слышали, что ли, чтоб окна были затворены?
Тон его дал мне право думать, что он не со мной говорит, и я -не
обратил ни малейшего внимания на его слова; к тому же я был не один, а
случайно стоял впереди. Тогда защитник порядка поднял ружье и, так как это
происходило в rez-de-chaussee35, хотел пырнуть штыком, но я заметил его
движение, отступил и сказал другим:
- Господа, вы свидетели, что я ему ничего не сделал,- или это такой
обычай у Национальной гвардии колоть иностранцев?
- Mais cest indigne, mais cela na pas de nom!36 - подхватили мои
соседи. (265)
Испуганный трактирщик бросился закрывать окна, сержант с подлой
наружностью явился с Приказом гнать всех из кофейной; мне казалось, что это
был тот самый господин, который велел нас остановить. К тому же кафе
"Комартин" в двух шагах от Мадлены.
- Вот то-то, господа, видите, что значит неосторожность, зачем в такое
время выходить со двора, умы раздражены, кровь течет...
В это время национальный гвардеец привел какую-то служанку, говоря, что
офицер ее схватил в то самое время, как она хотела бросить в ящик письмо,
адресованное в Берлин. Старик взял пакет и велел солдату идти.
- Вы можете отправляться домой, - сказал он нам, - только, пожалуйста,
не ходите прежними улицами, особенно мимо кордона, который вас схватил. Да,
постойте, я вам дам провожатого, он вас выведет на Елисейские поля, там
можете пройти.
- Ну и вы, - заметил он служанке, отдавая письмо, до которого не
дотронулся, - бросьте ваше письмо в другой ящик, где-нибудь подальше.
Итак, полиция защищала от вооруженных мещан!
Ночью, с 26 на 27 июня, рассказывает Пьер Леру, он был у Сенара, прося
его распорядиться насчет пленных, которые задыхались в подвалах Тюльери.
Сенар, человек, известный своим отчаянным консерватизмом, сказал Пьеру Леру:
- А кто будет отвечать за их жизнь на дороге, их перебьет Национальная
гвардия? Если б вы пришли часом раньше, вы застали бы здесь двух
полковников, я насилу их унял и кончил тем, что сказал им, что если эти
ужасы будут продолжаться, то я, вместо президентского стула в Собрании,
займу место за баррикадо