дальона
Давида дАнже, тот мог бы тотчас узнать его, несмотря на большую перемену,
внесенную летами. Много дум и страданий сквозили в его лице, скорее
литовском, чем польском. Общее впечатление его фигуры, головы с пышными
седыми волосами и усталым взглядом выражало пережитое несчастье, знакомство
с внутреннею болью, экзальтацию горести - это был пластический образ судеб
Польши, Подобное впечатление делало на меня потом лицо Ворцеля; впрочем,
черты его, еще более болезненные, были живее и приветливее, чем у Мицкевича.
Мицкевича будто что-то удерживало, занимало, рассеивало; это что-то был его
странный мистицизм, в который он заступал дальше и дальше.
Я подошел к нему, он меня стал расспрашивать о России; сведения его
были отрывочны, литературное движение после Пушкина он мало знал,
остановившись на том времени, на котором покинул Россию. Несмотря на свою
основную мысль о братственном союзе всех славянских народов, - мысль,
которую он один из первых стал развивать, в нем оставалось что-то
неприязненное к России. Да и как могло быть иначе после всех ужасов,
сделанных царем и царскими сатрапами; притом мы говорили во время пущего
разгара николаевского террора.
Первое, что меня как-то неприятно удивило, было обращение с ним поляков
его партии: они подходили к нему, как монахи к игумну, уничтожаясь,
благоговея, иные целовали его в плечо. Должно быть, он привык к этим знакам
подчиненной любви, потому что принимал их с большим laisser aller42. Быть
признанным людьми одного образа мнения, иметь на них влияние, видеть их
любовь - желает каждый, отдавшийся душою и телом своим убеждениям, живший
ими; но наружных знаков симпатии и уважения я не желал бы принимать: они
разрушают равенство и, следовательно, свободу; да, сверх того, в этом
отношении нам никак не догнать ни архиереев, ни начальников департаментов,
ни полковых командиров.
Хоецкий сказал мне, что за ужином он предложит тост "в память 24
февраля 1848 г.", что Мицкевич будет ему отвечать речью, в которой изложит
свое воззрение и дух будущего журнала; он желал, чтоб я, как русский, (272)
отвечал Мицкевичу. Не имея привычки говорить публично, особенно "е
приготовившись, я отклонил его предложение, но обещал предложить тост "за
Мицкевича" и прибавить несколько слов к нему о том, как я пил за него в
первый раз, в Москве, на публичном обеде, данном Грановскому в 1843 году.
Хомяков поднял бокал со словами "за великого отсутствующего славянского
поэта!" Имени (которое не смели произнести) не было нужно: все встали, все
подняли бокалы и, стоя в молчании, выпили за здоровье изгнанника. Хоецкий бы
и доволен; подтасовавши таким образом наше extempore43, мы сели за стол. В
конце ужина Хоецкий предложил свой тост, Мицкевич встал и начал говорить.
Речь его была выработана, умна, чрезвычайно ловка, то есть Барбес и
Людовик-Наполеон могли бы откровенно аплодировать ей; (меня стало коробить
от нее. По мере того как он развивал свою мысль, я начинал чувствовать
что-то болезненно тяжкое и ждал одного слова, одного имени, чтоб не
оставалось ни малейшего сомнения; оно не замедлило явиться!
Мицкевич свел свою речь на то, что демократия теперь собирается в новый
открытый стан, во главе которого Франция, что она снова ринется на
освобождение всех притесненных народов под т
Давида дАнже, тот мог бы тотчас узнать его, несмотря на большую перемену,
внесенную летами. Много дум и страданий сквозили в его лице, скорее
литовском, чем польском. Общее впечатление его фигуры, головы с пышными
седыми волосами и усталым взглядом выражало пережитое несчастье, знакомство
с внутреннею болью, экзальтацию горести - это был пластический образ судеб
Польши, Подобное впечатление делало на меня потом лицо Ворцеля; впрочем,
черты его, еще более болезненные, были живее и приветливее, чем у Мицкевича.
Мицкевича будто что-то удерживало, занимало, рассеивало; это что-то был его
странный мистицизм, в который он заступал дальше и дальше.
Я подошел к нему, он меня стал расспрашивать о России; сведения его
были отрывочны, литературное движение после Пушкина он мало знал,
остановившись на том времени, на котором покинул Россию. Несмотря на свою
основную мысль о братственном союзе всех славянских народов, - мысль,
которую он один из первых стал развивать, в нем оставалось что-то
неприязненное к России. Да и как могло быть иначе после всех ужасов,
сделанных царем и царскими сатрапами; притом мы говорили во время пущего
разгара николаевского террора.
Первое, что меня как-то неприятно удивило, было обращение с ним поляков
его партии: они подходили к нему, как монахи к игумну, уничтожаясь,
благоговея, иные целовали его в плечо. Должно быть, он привык к этим знакам
подчиненной любви, потому что принимал их с большим laisser aller42. Быть
признанным людьми одного образа мнения, иметь на них влияние, видеть их
любовь - желает каждый, отдавшийся душою и телом своим убеждениям, живший
ими; но наружных знаков симпатии и уважения я не желал бы принимать: они
разрушают равенство и, следовательно, свободу; да, сверх того, в этом
отношении нам никак не догнать ни архиереев, ни начальников департаментов,
ни полковых командиров.
Хоецкий сказал мне, что за ужином он предложит тост "в память 24
февраля 1848 г.", что Мицкевич будет ему отвечать речью, в которой изложит
свое воззрение и дух будущего журнала; он желал, чтоб я, как русский, (272)
отвечал Мицкевичу. Не имея привычки говорить публично, особенно "е
приготовившись, я отклонил его предложение, но обещал предложить тост "за
Мицкевича" и прибавить несколько слов к нему о том, как я пил за него в
первый раз, в Москве, на публичном обеде, данном Грановскому в 1843 году.
Хомяков поднял бокал со словами "за великого отсутствующего славянского
поэта!" Имени (которое не смели произнести) не было нужно: все встали, все
подняли бокалы и, стоя в молчании, выпили за здоровье изгнанника. Хоецкий бы
и доволен; подтасовавши таким образом наше extempore43, мы сели за стол. В
конце ужина Хоецкий предложил свой тост, Мицкевич встал и начал говорить.
Речь его была выработана, умна, чрезвычайно ловка, то есть Барбес и
Людовик-Наполеон могли бы откровенно аплодировать ей; (меня стало коробить
от нее. По мере того как он развивал свою мысль, я начинал чувствовать
что-то болезненно тяжкое и ждал одного слова, одного имени, чтоб не
оставалось ни малейшего сомнения; оно не замедлило явиться!
Мицкевич свел свою речь на то, что демократия теперь собирается в новый
открытый стан, во главе которого Франция, что она снова ринется на
освобождение всех притесненных народов под т