когда они поровнялись, закричал изо всех сил: "Да здравствует республика!"
Ближние к окну показали мне кулаки, офицер пробормотал какое-то
ругательство, грозя шпагой; и долго еще слышался их приветственный крик
человеку, шедшему казнить половинную революцию, убить половинную республику,
наказать собою - Францию, забывшую в своей кичливости другие народы и свой
собственный пролетариат.
Двадцать пятого или шестого июня, в 8 часов утра, мы пошли с
А на Елисейские поля; канонада, которую мы слышали ночью,
умолкла, по временам только трещала ружейная перестрелка и раздавался
барабан. Улицы были пусты, по обеим сторонам стояла Национальная гвардия. На
Place de la Concorde был отряд мобили; около них стояло несколько бедных
женщин с метлами, несколько тряпичников и дворников из ближних домов, у всех
лица были мрачны и поражены ужасом. Мальчик лет семнадцати, опираясь на
ружье, что-то рассказывал; подошли и мы. Он и все его товарищи, такие же
мальчики, были полупьяны, с лицами, запачканными порохом, с глазами,
воспаленными от неспанных ночей и водки; многие дремали, упирая подбородок
на- ружейное дуло.
- Ну, уж тут что было, этого и описать нельзя, - замолчав, он
продолжал: - да, и они-таки хорошо дра(263)лись, ну только и мы за наших
товарищей заплатили! сколько их попадало! я сам до дула всадил штык пяти или
шести человекам! - припомнят!-добавил он, желая себя выдать за закоснелого
злодея.
Женщины были бледны и молчали, какой-то дворник заметил: "По делам
мерзавцам!"... но дикое замечание не нашло ни малейшего отзыва. Это было
слишком низкое общество, чтоб сочувствовать резне и несчастному мальчишке,
из которого сделали убийцу.
Мы молча и печально пошли к Мадлене. Тут нас остановил кордон
Национальной гвардии. Сначала пошарили в карманах, спросили, куда мы идем, и
пропустили; но следующий кордон, за Мадленой, отказал в пропуске и отослал
нас назад; когда мы возвратились к первому, нас снова остановили.
- Да ведь вы видели, что мы сейчас тут шли?
- Не пропускайте! - закричал офицер.
- Что, вы смеетесь над нами, что ли? - спросил я его.
- Тут нечего толковать, - грубо ответил лавочник в мундире, - берите их
- ив полицию: одного я знаю (он указал на меня), я его не раз видел на
сходках, другой должен быть такой же, они оба не французы, я отвечаю за все
- вперед!
Два солдата с ружьями впереди, два за нами, по солдату с каждой
стороны, - повели нас. Первый встретившийся человек был представитель
народа, с глупой воронкой в петлице - это был Токвиль, писавший об Америке.
Я обратился к нему и рассказал, в чем дело; шутить было нечего, они без
всякого суда держали людей в тюрьме, бросали в тюльерийские подвалы,
расстреливали. Токвиль даже не спросил, кто мы; он весьма учтиво раскланялся
и отпустил нижеследующую пошлость: "Законодательная власть не имеет никакого
права вступать в распоряжения исполнительной". Как же ему было не быть
министром при Бонапарте?
"Исполнительная власть" повела нас по бульвару, в улицу Шоссе дАнтен, к
комиссару полиции. Кстати, не мешает заметить, что ни при аресте, ни при
обыске, ни во время пути я не видал ни одного полицейского: все делали
мещане-воины. Бульвар был совершенно пуст, все лавки заперты, жители
бросались к окнам и дверям, слыша наши шаги, и спрашивали, что мы з