обы
себя показать, чтобы иметь слушателей, и в этом он так же противоположен
англичанину, как и во всем остальном. Англичанин смотрит на людей от скуки,
смотрит, как из партера, употребляет людей для развлечения, для получения
сведений; англичанин постоянно спрашивает, а француз постоянно отвечает.
Англичанин все недоумевает, все обдумывает - француз все знает положительно,
он кончен и готов, он дальше не пойдет; он любит проповедовать,
рассказывать, поучать. Чему? кого? - все равно. Потребности личного
сближения у него нет, кафе его вполне удовлетворяет; он, как Репетилов, не
замечает, что, вместо Чацкого, стоит Скалозуб, вместо Скалозуба -
Загорецкий, и продолжает толковать о Камере присяжных, о Байроне (которого
называет "Бирон") и о материях важных.
Возвратившись из Италии, еще не остывший от февральской революции, я
натолкнулся на 15 мая, потом прострадал июньские дни и осадное положение.
Тогда я еще глубже вгляделся в вольтеровского tigre-singe40, - и у меня
прошло даже желание знакомиться с сильными республики сей.
Раз представилась было возможность общего труда, которая могла привести
в сношение со многими лицами, - (270) да и та не удалась. Граф Ксаверий
Браницкий дал семьдесят тысяч франков на основание журнала, который
занимался бы преимущественно иностранной политикой, другими народами и в
особенности польским вопросом. Польза и своевременность такого журнала были
очевидны. Французские газеты занимаются мало и плохо тем, что делается вне
Франции; во время республики они думали, что достаточно подчас ободрить все
языцы словом solidarite des peuples41, обещанием, как только дома
обдосужатся, завести всемирную республику, основанную на всеобщем братстве.
При средствах, которые имел новый журнал, названный "Народной трибуной", -
из него можно было сделать международный "Монитер" движения и прогресса. Его
успех был тем вернее, что всеобщих газет вовсе нет, - в "Теймсе" и "Journal
des Debats" бывают превосходные статьи о специальных вопросах, но без связи,
случайно, отрывочно. Редакция "Аугсбургской газеты" была бы действительно
самая всеобщая, если б от ее черно-желтого направления не так грубо рябило в
глазах.
Но, видно, всем добрым начинаниям 1848 года было на роду написано
родиться на седьмом месяце и умереть прежде первого зуба. Журнал пошел
плохо, вяло - и умер при избиении невинных листов после 14 июня 1849.
Когда все было готово и начеку: дом был нанят и устроен, с большими
столами, покрытыми сукном, и маленькими косыми конторками, тощий французский
литератор был приставлен смотреть за международными орфографическими
ошибками, при редакции учрежден совет из бывших польских нунциев и
сенаторов, а главным заведователем назначен Мицкевич, в помощники которому
дан Хоецкий, - оставалось торжественно начать, и когда же лучше, как не в
годовщину 24 февраля, и чем же приличнее, как не ужином?
Ужин был назначен у Хоецкого. Приехав, я застал уже довольно много
гостей, в числе которых не было почти ни одного француза, зато другие нации,
от Сицилии до кроатов, были хорошо представлены. Меня, собственно,
интересовало одно лицо - Адам Мицкевич; я его никогда прежде не видал. Он
стоял у камина, опершись локтем о мраморную доску. Кто видел его портрет,
приложенный к французскому изданию и снятый, (271) кажется, с ме
себя показать, чтобы иметь слушателей, и в этом он так же противоположен
англичанину, как и во всем остальном. Англичанин смотрит на людей от скуки,
смотрит, как из партера, употребляет людей для развлечения, для получения
сведений; англичанин постоянно спрашивает, а француз постоянно отвечает.
Англичанин все недоумевает, все обдумывает - француз все знает положительно,
он кончен и готов, он дальше не пойдет; он любит проповедовать,
рассказывать, поучать. Чему? кого? - все равно. Потребности личного
сближения у него нет, кафе его вполне удовлетворяет; он, как Репетилов, не
замечает, что, вместо Чацкого, стоит Скалозуб, вместо Скалозуба -
Загорецкий, и продолжает толковать о Камере присяжных, о Байроне (которого
называет "Бирон") и о материях важных.
Возвратившись из Италии, еще не остывший от февральской революции, я
натолкнулся на 15 мая, потом прострадал июньские дни и осадное положение.
Тогда я еще глубже вгляделся в вольтеровского tigre-singe40, - и у меня
прошло даже желание знакомиться с сильными республики сей.
Раз представилась было возможность общего труда, которая могла привести
в сношение со многими лицами, - (270) да и та не удалась. Граф Ксаверий
Браницкий дал семьдесят тысяч франков на основание журнала, который
занимался бы преимущественно иностранной политикой, другими народами и в
особенности польским вопросом. Польза и своевременность такого журнала были
очевидны. Французские газеты занимаются мало и плохо тем, что делается вне
Франции; во время республики они думали, что достаточно подчас ободрить все
языцы словом solidarite des peuples41, обещанием, как только дома
обдосужатся, завести всемирную республику, основанную на всеобщем братстве.
При средствах, которые имел новый журнал, названный "Народной трибуной", -
из него можно было сделать международный "Монитер" движения и прогресса. Его
успех был тем вернее, что всеобщих газет вовсе нет, - в "Теймсе" и "Journal
des Debats" бывают превосходные статьи о специальных вопросах, но без связи,
случайно, отрывочно. Редакция "Аугсбургской газеты" была бы действительно
самая всеобщая, если б от ее черно-желтого направления не так грубо рябило в
глазах.
Но, видно, всем добрым начинаниям 1848 года было на роду написано
родиться на седьмом месяце и умереть прежде первого зуба. Журнал пошел
плохо, вяло - и умер при избиении невинных листов после 14 июня 1849.
Когда все было готово и начеку: дом был нанят и устроен, с большими
столами, покрытыми сукном, и маленькими косыми конторками, тощий французский
литератор был приставлен смотреть за международными орфографическими
ошибками, при редакции учрежден совет из бывших польских нунциев и
сенаторов, а главным заведователем назначен Мицкевич, в помощники которому
дан Хоецкий, - оставалось торжественно начать, и когда же лучше, как не в
годовщину 24 февраля, и чем же приличнее, как не ужином?
Ужин был назначен у Хоецкого. Приехав, я застал уже довольно много
гостей, в числе которых не было почти ни одного француза, зато другие нации,
от Сицилии до кроатов, были хорошо представлены. Меня, собственно,
интересовало одно лицо - Адам Мицкевич; я его никогда прежде не видал. Он
стоял у камина, опершись локтем о мраморную доску. Кто видел его портрет,
приложенный к французскому изданию и снятый, (271) кажется, с ме